от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ


 

Наталья Егорова
Первый «Ё»

Домой возвращались глядя каждый в свою сторону. Вован двигал желваками, Лидуся недовольно поджимала ярко накрашенные губы. Зато Петька светился фонариком – еще бы, в такой клевый класс попасть! Это раньше попробуй скажи «уй-ё-о», сразу мать подзатыльник отвесит. А теперь фигу, теперь хоть целый день и громко.
Светофор возле старой школы, порушенной ремонтом, глумливо сверкнул красным глазом. Лида норовисто переступила острыми шпильками, одернула сына за руку.
– Стыдобища-то, – прошипела мужу сквозь зубы.
Вован упрямо повел плечами.
– Мам, а если 9-ю школу тоже закроют, то у нас класс «Й» будет? – деловито поинтересовался Петька.
– Молчи уж, горе мое! – неожиданно плаксиво прикрикнула Лидуся и рванула по зернистому асфальту навстречу зеленому огоньку. Вован молча поплелся следом.
За поворотом надвинулась тенью серая громада «сталинки», пахнуло теплым уютом подъезда, послушно расстелились прошарканные многими поколениями ступеньки. Дверь в квартиру захлопнуть не успели, а Петька уже радостно объявил:
– Бабуль, меня в первый «Ё» записали!
Теща появилась в дверях кухни, подбоченившись половником и заранее сверкая взглядом не хуже люминесцентной лампы.
– В который? – переспросила.
– «Ё-о-о»! – радостно проорал Петька и умчался в комнату, загремел там игрушками.
Тещины брови съехались на переносице. Лидуся мстительно зыркнула на мужа – вот, мол, сам и объясняй, а у меня работа – и профырчала в ванную подкрашиваться.
Под обвиняющим тещиным взглядом Вован неловко поскреб шею, ссутулился.
– Тут, мама, дело такое… Школа, говорят, переполнена, – промямлил он, – восемь первых классов набрали уже. Старую-то ремонтируют, ну и…
Теща сощурила глаз.
– «Ё» – это седьмой.
– Чего? – не понял Вован.
– Восемь классов набрали, а «Ё» – седьмой.
Вован покраснел. Вот ведь недотыка – запиши он сына в другой, так все равно оказался бы кругом неправ.
Протюкали каблуки, щелкнула дверь: жена усвистела к своим мороженым курам и жалобным рыбьим мордам. Вован глубоко вдохнул, как перед прорубью.
– Ну, первый «Ж» – оно как-то… Задразнят ведь жопами всякими…
В наступившей мертвой тишине оголтелая муха дзенькнулась в стекло, сама испугалась неожиданно громкого звука и затихла. Вован поежился, вдавливая голову в плечи.
Тещиным взглядом можно было отскрести пригоревшие к сковороде шкварки.
– Бабуль, я гулять, – пискнул из прихожей унюхавший грядущий скандал Петька и бесшумно притворил дверь. Муха коротко вжикнула из-под стола.
– Задразнят, говоришь? – зловеще просипела теща, перекрывая шипение выкипающего супа. – А теперь его как задразнят, а? Какими словами?
– Да ладно, – неуверенно пробормотал Вован. – Они и слов-то еще таких не знают…
– Не знают?! – прогремела теща. – Щас, не знают они. Они вон надысь за Михалной подглядывать бегали, как она возле «Интима» рекламой ходит. Не знают они!
– Ну дык…
– Я тебе щас распишу «дык»! У тебя Петька к Федоренке бегает, ты хоть знаешь, что у того Интернет?
– И чего? – не понял Вован.
– А того, что там одно это самое в разных видах! Не знают они! Жопы он испугался! У самого-то на плечах что?
Не на шутку разошедшаяся теща напирала, размахивая половником. Ткнувшись спиной в холодильник, Вован машинально заслонил лицо рукой.
– Ну, вы, мама… прям ведьма…
Половник брякнулся об линолеум.
– Ах, ведьма я? – Теща недобро ухмыльнулась, так что глаза утонули в круглых щечках. – Я тебе сейчас покажу, какая я ведьма!
Как у нее швабра в руках оказалась, уму непостижимо. Вовка стоял дурак дураком, рот разинул и руки опустил, когда старушенция над полом поднялась. Только проводил очумелым взглядом мохнатые тапочки с веселенькими помпонами.
– Ведьма-ведьма, – злобненько хихикнула она.
Вот тебе и первый «Ё»…
Волосы из всегдашнего кукиша на затылке повылазили, глаза сверкают, сама бормочет не пойми что, тапочка с ноги шлепнулась. Из-под потолка. Вован и дышать забыл.
Тут уж совсем чертовщина началась. Половник сам по себе с пола в воздух поднялся и давай Вовку по загривку охаживать. У того и вовсе разум отшибло: так и стоял столбом, только охал, когда получал звонкий подзатыльник. Потом переконтачило что-то в голове, ноги словно сами с места рванули.
Забился в туалет, задвижку дернул, еле успел крышку на унитаз уронить – коленки ослабли. В голове одна-единственная мысль заполошно металась, хлопалась об черепную коробку: «Если у меня теща ведьма, то кто тогда жена?.. Кто жена-то у меня?..»
Сердце бестолково дрыгалось, стукаясь то в желудок, то в переносицу. Вован обхватил голову руками и даже смотреть боялся на хлипкую задвижку, что охраняла его от разбушевавшегося существа, которое он наивно полагал собственной тещей. Он и сам не сказал бы, сколько сидел так, бессмысленно и безмолвно, пока не брякнуло тяжелым в стенку у соседей и мужской голос не заорал какой-то Ленке, чтоб несла полотенце.
Вован тяжело, как с дурного похмелья, поднял глаза и встретился со взглядом из-за вентиляционной решетки.
Не спеша просочилось сквозь облупленные прутья, продефилировало вдоль кафельной плитки зеленовато-прозрачное существо с развевающимся шлейфом, оглядело неказистый интерьер, покачало сокрушенно головой. Приглашающе махнуло призрачной рукой, и в туалет хлынули остальные.
Медленно, будто глаза боясь выронить, Вован посмотрел на себя. Пальцы запойно дрожали, колени подпрыгивали, и, не стискивай он зубы, те выбивали бы сложный ритм в стиле кантри.
«Теща – ведьма, – медленно подумалось ему, – сын – ёшник, а в вентиляции у меня привидения…»
Элегантная, несмотря на прозрачность, дама величаво проплыла мимо, с интересом разглядывая старенький деревянный шкафчик. Еще два привидения тихонько бормотали, свесив зеленоватые ножки с края ванны.
– Look at this exhibit, please, – донесся с потолка хорошо поставленный голос. – You can see Homo Afraid.[1]
Вован громко икнул.
Мелкое привидешко, радостное, как воздушный шарик, подлетело к самому его носу, топыря коротенькие ручки. На ходу оторвало клочок туалетной бумаги и бросилось к привидению побольше, счастливо размахивая трофеем.
– All of them become Homo Afraid when they see us.[2]
Растрепанная призрачная девица прихорашивалась перед треснутым зеркалом, в котором ровно ничего не отражалось.
– I'm going to be a human, – доверительно чирикнуло вернувшееся привидешко, – when I'm seven hundreds.[3]
Вовка с сипением протолкнул в легкие враз загустевший воздух.
* * *
– Слышь, Кефирыч, с пива белочку подцепить можно?
Вован не попадал трясущимися пальцами по колесику зажигалки. Из квартиры он выбрался еле живой, вздрагивая от каждого шороха, но курево все же прихватил. И только сейчас, на исцарапанном подоконнике, чуток оттаявши, обнаружил в пачке две последние сигареты.
– С пива все можно, токо смотря с какого. И сколько.
Степан Никифорыч обстоятельно помял папиросу, сунул в уголок рта. Поднес прикурить и Вовану, безуспешно сражавшемуся с зажигалкой.
– А вот ежели пиво с водочкой…
Но Вове было не до теорий.
– Теща у меня – ведьма, – доверительно сообщил он и судорожно затянулся.
– Это да… Это все они… в некотором роде, – согласился Кефирыч.
– Да нет, моя настоящая. На швабре летает, половник у нее дерется… Сам.
Кефирыч и тут ничуть не удивился, только поскреб небритый подбородок:
– А-а, ну тогда ясно. А я-то все думал, как это она в магазин так быстро оборачивается.
Дым медленно поднимался к разбитой форточке. Кривая рожа, нарисованная в прошлом году Петькой, ехидно подмигивала сквозь тающие серые лохмы.
– А в туалете у меня, – Вован сглотнул, – не поверишь, привидения летают. А я вчера и всего-то пару бутылок…
Кефирыч пожал плечами:
– Так они по всему подъезду летают. Андрюшки Хмырева домовой навроде как турфирму открыл: экскурсии у них, квартира-то пустая стоит. Тока аппаратура у него старая и с электричеством, что ли, перебои, вот они и лазают где ни попадя.
Вован застыл, забыв про сигарету.
– Это в каком же смысле домовой?
– Ну, барабашка евонный.
Сосед невозмутимо пыхал папиросой. Непохоже, чтобы шутил. Скорее сумасшествие приняло глобальные масштабы.
– Их же не бывает… – осторожно заметил Вовка.
– Ну, это уж ты сам решай: не бывает или в туалете летают.
При таком индифферентном отношении всезнающего Кефирыча решать оказалось трудно. Вовка выглянул в глубокую амбразуру окна и мимолетно подивился, что за века, прошедшие с утра, все осталось по-прежнему.
– Ладно, погодь, – Кефирыч решительно затушил папиросу в банке из-под шпрот и поднялся к хмыревской квартире. Звонить не стал, а замысловато постучал в косяк. Дверь осталась закрытой, но в полутьме лестничной клетки завозилось низенькое, пыхтящее и выбралось сквозь стену на белый свет.
Ловко подпрыгнув, скатился по перилам маленький – Вовану чуть повыше колена – упитанный человечек со спутанной марксовской копной на голове и хитрыми бусинами глаз. Забрался на подоконник, деловито достал из кармана здоровенную трубку, потыкал в нее, прищелкнул грязноватыми пальцами и пустил ароматный дымок.
Вовка уже вроде и не удивился, только застыл истуканом, неудобно привалившись к стене. И еще прикинул, сколько больничного дадут. А барабашка сообщил неожиданно гулким басом:
– Феофилом меня звать. Я из пятидесятой.
– Оч'пр'но… – проскрипел Вовка.
– Вот он привидениями и занимается, – уточнил вернувшийся Кефирыч.
– Время нынче сложное, – тоном выступающего по телевизору политика прогудел Феофил, – на хозяев надеяться не приходится, вот и крутимся. По десятку экскурсий в неделю принимаем, в основном иностранные группы, но и наши призраки, бывает, интересуются. А что они и окрестные квартиры посещают, так то от несовершенства технической базы.
Вован потрясенно молчал. Барабашка вздохнул и добавил проще:
– Зеркало портальное-то мне еще от бабки хозяина досталось. Починить бы его да зарядить по новой, а то ведь заклинания от времени поистрепались. И глючат! – закончил он энергично.
Заскрипела дверь 51-й квартиры, через перила свесилось намакияженное лицо Кефирычевой дочери в белых кудряшках.
– Папа, опять на весь подъезд надымил! – возмущенно крикнула она. – За Митькой кто пойдет?
Лохматого барабашки словно и бы рядом не сидело.
– Схожу я, схожу, – махнул папиросой Кефирыч.
Все еще ворча, Кефирычева дочь брякнула дверью о косяк.
Вован медленно опустил глаза на заросшую бородой рожицу Феофила. Барабашка никуда не делся: сидел, попыхивая трубочкой, между шпротной банкой и криво выцарапанным на подоконнике «Ленка дура».
– Она его не видит, – потрясенно выдавил Вовка. – А мы видим.
Кефирыч философски пожал плечами.
– Я тож раньше не видел. Пока портвейном не отравился в прошлом году. Вот меня теща твоя и вылечила: как приложила кукишем промеж глаз, так у меня и в желудке протрезвело, и глаза открылись. Я, правда, что ведьма она, не подумал, тоже вначале на белочку грешил.
– И что же, теперь навсегда?..
– Вы, молодой человек, зря расстраиваетесь, – утешил Феофил. – Успокоитесь, попривыкнете. Закрыть-то глаза недолго, да только вы и сами через недельку не захотите.
Вовка совсем не был в этом уверен.
Истошно визжа протекторами, встал на дыбы возле подъезда лаковый джип. Высунулась из дверей нога в дорогом ботинке с модно задранным носом, раздавила пару старых окурков на асфальте. Следом вылез целиком владелец ботинка, явив миру бутиковый костюм, объемное брюшко, стильную прическу и нездоровый цвет лица.
– О, вот и хозяин приехал, – сообщил Феофил. – Пойду я присмотрю, как там что.
Не утруждаясь подъемом по лестнице, барабашка просто испарился с подоконника.
– Ну вы, папаши, мля, надымили! – заорал Хмырев, поднимаясь к курильщикам. – И перила в дерьме каком-то. Я халупу продал, год искал урода, мля, чтоб на эту конуру щелястую за такие деньги позарился. Щас клиент пожалует, так что давайте-ка быренько на воздух. Ну, давайте-давайте, вечером проставлю, если сойдемся.
Кефирыч суетливо подхватил полную окурков банку и уцепил под локоток слегка сомлевшего Вована. Оставшись в одиночестве, Хмырь помахал ладошкой возле лица, разгоняя дым, хозяйским взглядом обвел широкую пошарпанную лестницу и довольно кивнул.
Из стены встревоженно глядел Феофил.
* * *
Кефирыч бодро потрусил к школе за второклассником Митькой, а Вован потерянно затоптался на тротуаре. Идти было решительно некуда. Не домой же к ведьме: ладно глаза ему открыла, а ну как чего похуже учудит? Надо же, в собственный выходной – и такая коловерть!
Рассеянно похлопав по карману и вспомнив, что сигареты кончились, двинулся к киоску у автобусной остановки. Правило первое: не знаешь что делать – перекури.
Возле столба с расписанием топталось зеленое мохнатое чудо с круглыми глазами. Вован мог бы поклясться, что побеги вьюна и нити мокрицы растут у него прямо из кожи.
– Слышь, мужик, – скрипуче, как деревяшкой по стеклу провели, заговорил мохнач. – Не видал, полудневый автобус не отходил ышо?
Вован затравленно оглянулся. Народу, как назло, ни души, только в заплеванном стекле киоска просвечивает снулая физия чернявой продавщицы. Но к ней взывать бесполезно: сроду кроме «Почем?» по-русски не понимает, особенно когда сдачу спрашиваешь.
– Не видал, значит… – вздохнул зеленый.
С крыши остановки свесилась узкая, вся в рогах и наростах голова на чешуйчатой шее, чуть не до земли вывалила раздвоенный черный язык. Следом и вторая морда оскалилась, на сей раз упитанная, косматая, с полной пастью зубов.
Вован поперхнулся.
Две зеленоволосые девчонки шумно ссорились, вырывая друг у друга мятую тетрадку. Все бы ничего – подумаешь, модный цвет, – но желтые глаза светились нечеловечьим разумом, а мизинцы на руках торчали высоко и вбок, как на птичьей лапе.
Из стоящей на светофоре цистерны выглянуло аморфное полупрозрачное существо, плеснуло рыбьим хвостом. На тополе раскачивалась вниз головой летучая мышь с хорошую кошку величиной. Вовка готов был поклясться, что на когтях у нее ядовито-желтый маникюр. Мягко взмахивая крыльями, пролетел ворон, не уступивший бы в размерах бройлеру, золотисто блеснул в перьях причудливый ошейник.
– Закурить не найдется?
Солидный гном ростом с линейку протягивал огромную трубку. Кончик серой, будто пыльной, бороды его был тщательно заплетен в пять косичек.
Вован попятился, не спуская ошалелых глаз с невиданной живности. Живность проводила его сочувственными взглядами.
Двор показался тихой гаванью. Улыбнулся высокими окнами дом, ободряюще захлопал развешанным на балконах бельем.
1 2 3


 Сабатини Рафаэль - Жизнь Чезаре Борджиа