от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Это хорошо.
Ал сложил бумажки в папку и бросил ее мне.
— А теперь, старина, я хочу только одного — навсегда исчезнуть из твоей жизни. Услуги мои оплачены ровно по сегодняшний день, и дальнейшие осложнения мне совершенно ни к чему. Теперь тебе известно ровно столько же, сколько и мне самому, и, если ты снова начнешь нести всякую белиберду насчет военного братства и все такое, я скажу тебе, куда ее засунуть.
— Я загляну как-нибудь.
— Ради бога, когда пожелаешь. Я готов поболтать с тобой о прежних временах хоть за ленчем, хоть за обедом. Посидим, вспомним былое. Только прошу тебя, держись подальше от моей работы.
Он направился к двери, но на полпути остановился и оглянулся:
— И все ж таки это было здорово, Дог. Весело. Как раз достаточно, чтобы не заскучать. Как там британцы говорят? Не вешай нос!
— Скоро ты начнешь тосковать по нашим совместным проектам, — сказал я.
— Надеюсь, что так и будет. — Он улыбнулся мне и бросил окурок в пепельницу. — Кстати, я имел довольно длинную беседу с Роландом Холландом.
— Ну и как?
— Скажем так, снова строил догадки. — Он замолчал, и улыбка его стала раза в два шире. — Скользкий ты тип, — усмехнулся он.
Как только Ал хлопнул за собой дверью, я поглядел на каракули, которые все это время чертил в блокноте. Вокруг имени «Феррис» красовались многочисленные круги, а по углам толпились пятерки и шестерки. Эти скопления цифр соединялись с именем прямыми линиями, и где-то там, в глубинах моего подсознания, из маленького зернышка на свет проклюнулся крохотный росточек, но еще слишком слабый, слишком нежный, чтобы понять, что из него вырастет. Я поднялся, по привычке вырвал из блокнота все листочки и спустил их в унитаз, сжег бумаги Ала в раковине и пошел на встречу со своим человеком.
Его французский быстро исчерпал себя, и он автоматически затараторил на испанском, отбивая пальцами по столу ритм:
— Прошу прощения, мистер Келли, я сожалею, но больше ничего нет. Теперь все это не в нашей власти.
— Просто передай мне, что сказал О'Киф.
Лоб его покрылся испариной, и по виску сбежала струйка пота.
— Прошу тебя.
Я видел свое отражение в зеркале позади него, и, надо признать, зрелище было не из приятных. Слишком долго этот человек пребывал в полной безопасности и только теперь понял, каково тут, по другую сторону баррикад. Он прочистил горло, сглотнул и схватился за стакан, пытаясь скрыть свой панический страх, но это не сработало. Я молча наблюдал за его суетливыми телодвижениями и ждал.
— Только ради вас, — выдавил он, — и то в качестве одолжения.
— В качестве одолжения, — повторил я.
— Груз покинул страну. Курьер, ну тот, которого шлепнули... он успел передать его кому-то. Этот малый по имени Ле Флер... он подозревает, что груз ушел к владельцу книжного магазина в Сохо...
— Саймону Корнеру?
— Тому самому. Саймон Корнер отправился на тот свет вслед за курьером. И у него тоже ничего не нашли. Однако эта операция дала английской полиции шанс определить местопребывание загадочного Ле Флера. Как говорят американцы, все пошло в тартарары. Не исключено, что теперь эта хорошо отлаженная система полетит ко всем чертям. Такой колоссальной потери не выдержать ни одной организации. Они не могут продолжить работу, пока потерянный товар не будет найден и возвращен.
— Это О'Киф говорит?
Он снова взялся за стакан, отпил глоточек и чуть заметно кивнул. Потом поставил бокал на стол, промокнул салфеткой рот и нервно облизал губы:
— Не знаю уж, по какой причине, но они решили сосредоточиться на вашей персоне. Люди... приведены в состояние полной боевой готовности. О'Киф говорит... от вас надо... избавляться.
— Меня предали анафеме, так, что ли?
— Пардон?
— Теперь я вроде бы как persona non grata.
— Совершенно верно, мистер Келли. Все указывает на то, что жить вам осталось всего ничего, если только...
— Если только что?
— Если только вы не сдадите им этот товар.
— Теперь на тропу войны выйдут настоящие парни с большими пушками, так, что ли?
— Боюсь... что вы абсолютно правы.
— Значит, эту нашу встречу благословили на самом верху?
— Да.
— Тогда передай им, чтобы трахнули себя в зад, — сказал я.
* * *
Когда ты не можешь ни убежать, ни спрятаться, тогда делаешь и то и другое, и это выводит твоих противников на чистую воду. В траве ты прикидываешься травой, а они остаются скалами. А в горах ты притворяешься скалой, а они — травой. Так ты имеешь возможность не упустить их из виду, оставаясь при этом в тени, но на всякий случай никогда не запираешь запасный выход и держишь парочку-другую птичек, чтобы те смогли своими криками объявить о приближении неприятеля. И тогда ты бежишь на свой задний двор, где тебе известна каждая ямка, каждая ловушка, и получаешь шанс остаться целым и невредимым, пока они не пробьют оборону, но к тому времени тебя уже и след простыл, если, конечно, очень повезет. Ты находишь новое прибежище, заводишь новых птиц, оборудуешь новый запасный выход, и все начинается с самого начала. Но не забывай, опасаться надо не той овчарки, которая гонится за тобой по пятам, а простой незнакомой дворняги, которая живет себе рядом с твоим новым укрытием и в любой момент готова броситься в спину.
Я включил телевизор, минут пятнадцать послушал никому не нужные новости и выключил его.
Шарон Касс отправилась на деловой ленч, так что до нее было не добраться. Я оставил ей сообщение, что приду вечером к ней домой, и завалился на кушетку. Росток, появившийся на свет из мизерного зернышка в моем подсознании, подрос еще немного, но все еще оставался слишком тоненьким и слабеньким, даже листочки еще не развернулись, так что я послал его к чертям собачьим и решил поспать.
* * *
Сабантуйчик удался на славу. По двадцатикомнатному пентхаусу С.С. Кейбла слонялось несколько сотен наиважнейших персон, которых развлекал маленький оркестрик из десяти музыкантов.
Гул толпы все выше поднимался над звуками музыки, пока полностью не поглотил их, громкий смех, басовитое гудение и звон стаканов нарастали до тех пор, пока окончательно не заглушили оркестр. Теперь казалось, что его и вовсе нет. Сквозь прозрачную ткань просвечивали голые тела, вырезы на груди и плечах были донельзя откровенными. Прямо выставка-продажа человеческой кожи. Погладьте ее, почувствуйте ее бархатистость, ущипните, потяните, попробуйте на прочность. Запах свежих тел смешивался со стойкой вонью выгребной ямы, исходящей от всех сразу и ни от кого в отдельности. Никакого белья, попки и писки напоказ, сиськи по последнему крику моды вываливаются из вырезов, ресницы стыдливо опущены, губы влажные, взгляды томные. Полная противоположность смокингам и черным вечерним костюмам. Вооруженный нейтралитет, противостояние врагу, который владеет бесценной информацией и готов поделиться ею за возможность поближе изучить все эти прелести или потереться жаждущими удовлетворения гениталиями об упругие бедра. Маленькая пампушечка, с головы до ног увешанная бриллиантами, как раз пыталась выяснить, как один из агентов относится к подобного рода забавам.
— Я знала, что тебе не понравится, — сказала Шарон.
— Ну, все не так уж и плохо.
— Если только тебе по нраву вся эта секс-рутина.
— Больше тут ничем и не пахнет.
— Таков уж шоу-бизнес, ничего не поделаешь.
— Таков любой бизнес, киска. Когда мы сможем сбежать?
— А я-то думала, что любой, кто пожил в Европе, привык к подобного рода извращениям, — тихо рассмеялась она.
— Заокеанские жители по сравнению с нами — сущие младенцы. Нежные и неискушенные, — ответил я.
К нам подошла маленькая хорошенькая официантка с подносом, Шарон взяла предложенный стакан и протянула его мне:
— Что не так, Дог?
— Ничего. Все в порядке.
— Эти девицы снова бросают на тебя странные взгляды.
— Пошли они к черту.
— Что-то ты сегодня не в духе. — Она тронула меня за руку и улыбнулась. — Прости. Не стоило волочь тебя сюда силой.
— Никто не может заставить меня сделать что-нибудь силой, — рассмеялся я и легонько взъерошил ей волосы. — Просто много чего случилось. Дай мне прийти в себя, и все пойдет как по маслу.
— Там Ли. — Шарон мотнула головой в сторону двери. — Именно он уболтал ту английскую звезду, и она согласилась принять участие в проекте С.С.
— Кейбл и его включил в свой штат?
— Только на время съемок. Отличный выбор. Интересно только, почему это сам Ли не прыгает от восторга.
— Может, одни девочки на уме. Он еще тот ловелас. Вот для него сейчас пир так пир!
— Разве только для него?
— Я не ем из общего корыта, сладкая моя, — сказал я. — Предпочитаю свой личный обеденный стол.
— Пытаешься на что-то намекнуть?
— Не-а. Ты женщина, с которой можно поговорить начистоту. — Я поставил стакан на проплывающий мимо поднос и сделал знак принести добавки. — Когда я увижу твоего жениха?
На лице Шарон появилось отсутствующее выражение.
— Как только он сможет, так сразу же.
— Независимый парнишка.
— Да, — подтвердила она. — Вполне.
— Кому-нибудь стоит предостеречь его.
— Почему бы тебе не взять на себя эту миссию?
— Нет уж, пусть этот член сам за собой приглядывает.
— Ну вот, опять эти твои грязные словечки.
Я увидел на лице Шарон отстраненную улыбку, которая напоминала мне что-то давно забытое, и мне показалось, что время повернуло вспять, стрелки часов закрутились в обратном направлении, и прошедшие годы таяли, словно снег на солнце. Слабый зеленый стебелек подрос, подтянулся, и на нем появился первый листок, на котором явно прорисовывалась какая-то цифра, только издали было не прочесть, какая именно.
Стоило мне впасть в раздумья, как Шарон тут же утащили в другой конец комнаты. На ее месте со скоростью звука объявились две блондиночки и залепетали о чем-то своем, и мне даже пришлось улыбаться и отвечать им, пока на горизонте не появилась Мона Мерриман и в своей неподражаемой манере велела крошкам убираться подобру-поздорову, потому что я якобы всецело принадлежу ей. Перед тем как уволочь меня прочь, она с помпой представила меня нескольким друзьям.
— Что? — переспросил я.
— Да ты совсем не слушаешь!
— Прости, куколка.
— Я спросила, чего это Лаген так к тебе прицепился.
— Убей, не знаю.
Она повернула меня на сто восемьдесят градусов и встала так, чтобы никто не мог увидеть серьезного выражения ее лица.
— Можешь считать меня старой сплетницей, Дог, но перед тем, как напасть на эту денежную жилу, я была очень неплохим репортером. У Дика есть компромат, и он хочет заставить тебя ползать у него в ногах.
— Забудь об этом, Мона.
— Сынок... я же говорю тебе, я была превосходным журналистом. Мои сотрудники тоже раскопали кое-что интересное.
Странная она девица, эта Мерриман. Внезапно мягкость покинула черты ее лица, они заострились, стали жесткими, требовательными, а в глазах заплясал огонь.
— Он думает, что в Европе я был большим задирой, — сказал ей я.
— Это так?
— Не просто большим, крошка. Величайшим.
— А теперь?
— Вышел из игры.
— Во дела! По-настоящему?
Я нерешительно кивнул.
— И он может это доказать?
— Никаких шансов.
— Малыш, я могу сыграть на твоей стороне. Это будет великая журналистская песнь.
— Не стоит. Есть другая музыка, и она куда громче этой.
— И надо полагать, в ней гораздо больше металлических ноток?
— Ну, можно и так сказать.
— Грохот бронзовых тарелок?
— Бой никелированных барабанов, Мона.
— И кто же барабанщик?
— Некоторые парни родились под счастливой звездой, им все время везет, — сказал я. — Пошли присоединимся к остальным.
— Тебе вряд ли захочется.
— Почему это?
— Там Кросс и Шейла Макмилланы. Кажется, он очень обеспокоен всем этим мероприятием.
— Только вот сделать он все равно ничего не может, правда ведь?
— Теперь уже не может, ведь твои братья успели одобрить проект, — сжала мне руку Мона. — А ты и в самом деле задал им жару.
— Ерунда, небольшие услуги обществу, только и всего.
— А я слышала, что это был чистой воды шантаж.
— Что делать, если по-другому до моих родственничков не доходит.
— Как бы я хотела заполучить тебя к себе в постель, Догги.
— Но я же не плюшевый мишка, Мона.
— Ты даже лучше вибратора, малыш.
— Да ты, крошка моя, затейница! Чем еще развлекаешься на досуге? — захохотал я и обнял ее за плечи.
— В основном забавляюсь с детками, которые готовы на все, лишь бы выпал тот единственный шанс, который ты только что упустил. Они ведь знают, что в результате я пополню их альбом с газетными вырезками статеечкой-другой про них, любимых.
— Что ж, тогда, пожалуй, напиши мой портрет.
— Да с тебя никто даже зарисовку еще не делал, Догги. Ты не в то время родился, твоя эпоха давно канула в Лету.
— Тонкая у тебя, однако, натура.
— За всю неделю никто не удосужился сделать мне столь шикарный комплимент. Что правда, то правда. Может, именно поэтому ты мне и нравишься. А теперь будь умным мальчиком, убирайся отсюда вместе со своей белокурой крошкой. Что-то наша льдинка начала слишком часто поглядывать в твою сторону, все признаки налицо.
— Какая льдинка?
— Шейла Макмиллан. Я старая кошка, гораздо старше тебя, Дог. Мне достаточно одного намека, чтобы понять, что за ним кроется.
Годы брали свое. Я устал, был раздражен, и вся эта чепуха мне уже давно не казалась забавной. Я думал, что вышел из игры, но не тут-то было. Это все равно что перепутать привидевшийся сон с реальностью, а потом проснуться и оказаться совсем в другом месте и в другое время. Яркий, но холодный солнечный свет наполняет комнату, и ты понимаешь, что это был всего лишь сон, а реальность — она одна: приговор судьи — реальность и твое нынешнее прибежище — реальность, и если подождать еще немного, то можно услышать шаги в коридоре, почувствовать, как касаются твоей ноги ледяные ножницы, разрезающие штанину брюк, и как лезвие выбривает на твоей черепушке маленький участок. А если подождать еще немного, то на твою голову натянут капюшон, а под него подсунут крохотную металлическую пластинку, а потом кто-нибудь включит рубильник, и ток резво побежит по проводам, по твоему телу, и мир превратится в один полыхающий костер из непереносимой боли, и ты можешь попрощаться со своей несчастной жизнью.
Или жизнь и память становятся настолько устойчивыми в тот последний момент, что ты просто перейдешь из одного мира в другой, мир чистейшей агонии, где ты будешь способен почувствовать запах собственной горящей плоти и ощутить, как спазмы скручивают твои мускулы в узлы? Неужели это именно так?
Может, я слишком часто видел, как они умирают. Может, слишком часто стоял в очереди на смерть. Не следует думать об этом вот так. Или я думал не о себе? Я всегда верил, что они уходят тихо, понимая, что их время настало, и даже рады покинуть этот мир, чтобы поскорее избавиться от всего, что привело их к последней черте. Двое из них даже улыбнулись мне, потому что в конечном счете колесо может повернуться, и тогда я окажусь в самом низу. Они понимали это. Я продержался дольше других, но теперь настало время последней, девятой подачи, счет равный, двое выбыли, на базе — никого, и я стою с битой в руках, а за мной трибуна, до отказа набитая чужими болельщиками.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48


 Уайт Кейт