от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


OCR Angelbooks
«Собрание сочинений в 12 томах. Том 3. Девять карет. Розовый коттедж»: Терра — Книжный клуб; Москва; 2000
ISBN 5-300-02810-Х, 5-300-02144-Х
Оригинал: Mary Stewart, “Rose Cottage”
Перевод: С. Таскаева
Аннотация
Мэри Стюарт — на сегодняшний день одна из самых читаемых писательниц в Великобритании. На ее счету — более 30 романов и повестей любовного, детективного и исторического жанров. Всем им присущи острота сюжета, неожиданность и сложность интриги, богатство характеристик персонажей и безукоризненность стиля.
В романе «Розовый коттедж» рассказывается о том, как потерявшая в детстве родителей, а в первый же год замужества — супруга, Кэйти Хэррик неожиданно узнает нечто о своем прошлом и как это в корне меняет ее жизнь.
Мэри Стюарт
Розовый коттедж
Генри, Джорджу, Пэтси, Пипу, Роузи, Моди, Плюшке — светлым образам моих друзей, с которыми явновь встретилась на волнах моей памяти, посвящается эта книга.
Глава 1
Тихий, спокойный июньский день 1947 года. Поля вереска еще темны, хотя кое-где он уже расцвел, дав пчелам работу. Воскресный полуденный покой. Где-то кричит куропатка: еще несколько недель ее не потревожат выстрелы охотников.
Погода стояла чудесная, и склон холма высох. Чуть ниже по склону — заросли камышей и кустиков болотного мирта, между которыми белеет пушица. Ручей тонкой струйкой стекает в темно-бурое озерцо, где собирается болотная вода, чтобы незаметно просочиться к реке, вьющейся по дну дола.
Стратбег — так значится эта небольшая горная долина на картах Шотландии. Для немногочисленных обитателей — просто Долина, а Стратбег Лодж — большой дом, что виден чуть ниже сквозь затеняющие его деревья, — просто Дом. Он принадлежит Брэндонам, которые до войны приезжали сюда каждое лето с севера Англии. Издали Стратбег Лодж впечатляет — замковые башенки и ступенчатая крыша, высокие деревья парка и лужайки, спускающиеся к реке с ее омутами, где водится лосось. Но с близкого расстояния становятся заметны следы запустения, появившиеся за время войны: деревянные стены нуждаются в покраске, водостоки — в прочистке, а на общипанных лужайках пасутся овцы. Хотя война окончилась два года назад, все еще трудно найти рабочие руки и стройматериалы, чтобы привести все в порядок, но хозяева прилагают к этому значительные усилия, и результаты этих усилий весьма приятны для глаза. После бед и тягот военных лет Долина кажется просто тихой гаванью, а отсутствие проблем с молоком, яйцами, рыбой, бараниной и олениной искупает и вытертые ковры, и прохудившиеся стоки, и странности водопровода.
Семья, вернее то, что от нее осталось, поселилась здесь в 1940 году, когда их дом в Англии реквизировало командование Военно-Воздушных Сил. Леди Брэндон переехала сюда с замужней дочерью и ее двумя детьми. Сэр Джеймс всю войну жил в Лондоне, проводя на севере лишь короткие отпуска. Их неженатый сын, Гилберт, погиб при Эль-Аламейне. После окончания войны вернулся зять, майор Дрю, и распоряжается от имени своего маленького сына Вильяма, наследника. Сэр Джеймс тоже здесь, но уже начинает сказываться возраст — ведь ему сильно за шестьдесят, так что, судя по всему, семья хорошо прижилась в тихой Долине. Их дом в Англии, Тодхолл, послужив пристанищем лихим летчикам, положившим прожить весь оставшийся срок своих обреченных жизней на полную катушку, понес такой урон, что сэр Джеймс без особых сожалений затратил выплаченную компенсацию на превращение Холла в гостиницу, сам решив поселиться в тишине Стратбега. В тишине, которая, как казалось тогда, никогда не будет нарушена.
Слышны лишь гудения пчел да лепет ручейка. Но внезапно их заглушает зов кроншнепа, и воздух полнится восхитительным и долгим переливчатым свистом — чудеснейшей и самой трогательной из всех птичьих песен. «Серебряная цепь звуков», — сказал Джордж Мередит о пении жаворонка, и поэт за поэтом возносили хвалу соловью. Но понадобились бы все поэты, начиная с Вордсворта, чтобы отдать должное зову кроншнепа. Я, конечно, не смогу ничего сказать, кроме того, что каждый раз, когда льющееся золото струится и звенит в небе, по моей коже бегут мурашки, а к глазам подступают слезы.
Те же чувства испытывала и молодая женщина, сидевшая у гребня холма. Она опустилась на вереск явно лишь для того, чтобы послушать голос кроншнепа. Молодая женщина была высока, около 25 лет от роду, одета в дорогую твидовую юбку и шелковую блузку. Темные модно подстриженные волосы слегка взъерошил веющий с вершины холма ветер. Ее глаза — тоже темные — следили за кроншнепом, который, внезапно умолкнув, опустился в вереск где-то в двухстах ярдах от нее. Женщина знала: птица сядет недалеко от своей цели, чтобы после долгих маневров подобраться к гнезду, где прячутся почти невидимые птенцы. Конечно же, кроншнеп, изливая свою великолепную, пронзающую душу песню, не спускал с женщины своих глаз-бусинок и продолжал наблюдать за нею и сейчас.
Стоило ей подумать об этом — и глупая длинноклювая голова возникла на фоне горизонта и быстро исчезла вновь: несомненно, суетливых детенышей уже увели в надежное место. Молодая женщина улыбнулась, и от улыбки ее лицо — вероятно, слишком серьезное, слишком напряженное от какого-то внутреннего усилия сохранить самообладание — засияло, как ей неоднократно твердили, некой прелестью.
Как ей твердили… Полагаю, не стоит так говорить о себе, поскольку молодая женщина (которая поднимается на ноги и стряхивает вересковый сор со своей юбки, намереваясь спуститься с холма) это я сама. Я сама — молодая, больше пятидесяти лет тому назад. Миссис Кэйт Херрик, обеспеченная вдова двадцати четырех лет, приехавшая в Стратбег навестить свою бабку, работавшую в Доме кухаркой.
Где-то в гуще вереска снова закричала куропатка: «Вернись! Вернись!». И вправду: миссис Кэйт Херрик, в девичестве Кэйти Велланд, помогавшая по кухне и иногда в садах дома, наконец вернулась назад — через четыре с лишним года.
Я взглянула на часы. Бабушка уже должна была проснуться, утренняя суета улеглась, и наступило наконец время для серьезного разговора. Прошлой ночью я приехала очень поздно и до сих пор не знала, почему бабушке понадобилось так срочно «потолковать» со мной. «Нет, не по телефону, пичужка, я все расскажу тебе, когда ты приедешь». И, словно вспомнив о чем-то: «Ты ведь помнишь Розовый коттедж, верно?».
Конечно, я помнила Розовый коттедж. Это был один из домиков в английском поместье Брэндонов, в паре миль от деревни Тодхолл. В юности мой дед поступил садовником в Холл, и однажды летом, когда Семья (как называли Брэндонов в округе) отправилась в свое недавно приобретенное шотландское поместье, он поехал с ними, чтобы помочь восстановить и заново разбить заброшенный сад. Там он встретил Мэри Кэмпбелл, судомойку, женился на ней и, закончив работу, увез с собой на юг. Через год у них родилась дочь. В чрезвычайно нехарактерный момент поэтического настроения они назвали ее Лилиас, позаимствовав имя с одного из висевших в Холле портретов давно покойных Брэндонов. Лилиас была моей матерью. Я едва помню ее, но эти воспоминания очаровывают. Восхитительно миловидная, всегда в хорошем настроении и неизменно добрая, она протанцевала весь путь от судомойки до высокого положения горничной в Холле с легким сердцем и, судя по моему появлению на свет, с тем, что ее тезка, жившая в восемнадцатом веке, назвала бы «легкой юбкой».
Мне не говорили, кто был мой отец. Мою мать, конечно, лишили места в Холле, когда обнаружилась ее беременность. Родители, презрев предрассудки своего времени, забрали ее домой и с любовью заботились о ней и, когда пришло время, о ребенке, а Брэндоны, не говоря ни слова, предоставили садовнику и кухарке улаживать свои дела так, как они считают нужным. Что обнаружило их здравый смысл, ибо даже в те времена трудно было найти такую же хорошую кухарку, как моя бабка.
Когда мне исполнилось пять лет, умер дед. Я очень плохо помню этого спокойного, пахнущего землей великана, который в отсутствие матери брал меня с собой в обнесенный стеной сад и оставлял играть за теплицами «в помогалки дедушке», как он выражался. Вскоре после его смерти из Шотландии приехала старшая сестра бабушки — «чтобы составить ей компанию». С тетей Бетси пришли перемены.
Тетя Бетси была религиозна. Ее вера, не дававшая ей сойти с пути праведного, также обязывала ее следить, дабы и все остальные шествовали той же тернистой тропой. То, о чем раньше не упоминалось, теперь говорилось вслух и часто (как мне позже рассказывала бабушка). Розовый коттедж превратился из приюта мира в обитель Благочестия — с большой буквы. Моя мать терпела год, потом однажды ночью, вскоре после моего шестого дня рождения, она ушла.
Наша с нею комната была в передней части коттеджа, над кухней, которая служила гостиной. Меня разбудили громкие голоса. Настойчивый голос бабушки, полный то ли гнева, то ли отчаяния. В голосе матери, непривычно пронзительном, звенели слезы. И голос тети Бетси — громкий, твердый и самоуверенный. Я зарылась поглубже в постель и заткнула уши.
Хлопнула дверь. Я откинула одеяло и села. Легкие шаги на голых деревянных ступенях. Тихо отворилась дверь в спальню. Мама у кровати, ее руки крепко обнимают меня. Ладонь мягко сдерживает мои вопросы.
— Все хорошо, милая. Все хорошо. Мамочка ненадолго уедет, вот и все. Будь хорошей девочкой, ладно?
— Куда ты уезжаешь?
— Да никуда. Недалеко.
— А мне нельзя с тобой?
— Нет, малышка, нет. Но я скоро вернусь домой, обещаю тебе, и тогда старая ворчунья уберется, а мы снова будем счастливы.
Смешок, быстрый поцелуй — я чувствую, что ее щеки мокры от слез.
— Мне надо бежать. Учись хорошо, Кэйти. Ты ведь умница и далеко пойдешь. Лишь бы не по моему пути. Ложись теперь спать, милая, и не забывай свою мамочку.
Торопливые объятия и еще поцелуй.
— Спокойной ночи, малышка.
Я стояла у окна и смотрела, как она идет по дорожке, уводящей от дома. При ярком свете луны я видела, что в одной руке у нее старый потрепанный кожаный саквояж, оставшийся от дедушки, а в другой — набитая до отказа сетка, в которой носили пойманную рыбу и подстреленную дичь.
Больше я ее не видела. Бабушка сказала, что мама ушла с цыганами. Каждый год их табор останавливался на несколько дней в одном и том же месте возле нашего дома — так было и в ночь, когда исчезла мама. Но утром от табора не осталось и следа — как и возможности отыскать ее. Время от времени она писала, обычно на открытках, которые присылала на Рождество и на наши с бабушкой дни рождения. Два года спустя она известила нас, что собирается замуж («так и передайте старой перечнице») и уезжает в Ирландию, где ее «Джейми» нашел работу. Она обещала написать оттуда и рассказать обо всем. Но она так и не выполнила своего обещания. И мама, и ее Джейми погибли в автокатастрофе где-то на западе Ирландии. Это все, что сказала мне бабушка. И, несомненно, подробностями поделилась тетя Бетси. Они были единственными пассажирами маленького сельского автобуса, который в темноте врезался в заплутавшего вола, упал с насыпи и взорвался. Водитель — «хороший человек, хотя и католик, без сомнения» — не получил ни царапины, но сильно обгорел, пытаясь вытащить своих пассажиров. «И остается лишь надеяться, — добавила тетя Бетси, — что к тому времени они уже был мертвы».
Я не знаю, что сказала бы бабушка, если бы узнала обо всем этом, но я, ребенок, ничего не ответила, а мои боль и ужас стали причиной ночных кошмаров. Но когда чуть позже обнаружилось, что тетя Бетси вышивает крестиком надпись «Возмездие за грех — смерть», моя бабушка, обычно тишайшая из женщин, вырвала вышивку из рук сестры и швырнула ее в огонь.
И на этот раз тетя Бетси не промолвила ни слова.
Глава 2
Мне было шестнадцать, когда началась война. Я тогда училась в местной средней школе. Кроме меня из деревни там занималась только дочь викария Присси Локвуд. Наш коттедж был в двух милях от деревни, по дороге на станцию, и каждый день мы вместе с Присси ездили в школу за две остановки. Присси — единственная в те дни — связывала меня с деревней. В Тодхолле мне было нечего делать, а наши отношения с Холлом были сугубо деловыми. Я подрабатывала там, когда могла, за шиллинг в час, помогая бабушке по кухне. Этого хватало мне на дорогу и карманные расходы. Дома я в основном сидела у себя в комнате, проводя все вечера за учебниками — подальше от тети Бетси. Моя двоюродная бабка оказалась хорошей хозяйкой, и, думаю, большой подмогой бабушке, которая целыми днями работала в Холле, но я знала, что тетя Бетси все еще видит во мне порождение — и, вероятно, наследницу — Греха, и мы никогда не были близки. Иногда я ловила ее взгляды, исполненные самой настоящей неприязни, но твердой уверенности у меня нет — ведь угрюмая замкнутость редко покидала ее лицо. Она умерла в 1945 году от рака, о чем мы никогда не подозревали и чему она сопротивлялась с той же непоколебимостью, с которой воевала против Греха. К тому времени я уже не жила дома почти пять лет.
В 1940 году, когда военные забрали Холл, Семья переехала на север и позвала с собой бабушку. Она покинула Розовый коттедж без особого сожаления, беспокоясь лишь о моем будущем. Тетя Бетси (которую никто и не звал) отказалась покинуть Тодхолл: бабушку должны были поселить «в Доме», в коттедже Кэмпбеллов обосновались новые жильцы — так что Розовому коттеджу суждено было и впредь оставаться пристанищем для тети Бетси. Мир для меня поблек. Но тут вмешались викарий и его жена, узнав, без сомнения, от Присси о моих обстоятельствах. Они предложили, чтобы свой последний школьный год я прожила у них, вместе с Присси готовясь к выпускным экзаменам. Так все и произошло. Мои оценки оказались много лучше оценок Присси, к чему та отнеслась с веселым безразличием: она не мечтала ни о чем, кроме мужа и детей. Окончив школу и лишь год проучившись вместе со мной в учительском колледже в Дареме, она вышла замуж за молодого офицера, с которым познакомилась на каникулах, безо всякого сожаления отказавшись от места в колледже. Я же закончила колледж, и мне, к восхищению и гордости моей бабушки, дали место учительницы начальной школы в небольшом йоркширском городке. Там же нашлось и жилье, и, поскольку я проводила каникулы в Шотландии, где рада была немного заработать, «помогая» в Доме, я не видела Тодхолл несколько лет.
О моем браке мало что можно сказать, за исключением того, что это была типичная для военного времени история, слишком обычная, чтобы назвать ее трагической. Я познакомилась с Джонатаном Херриком на концерте Иегуди Менухина. В те дни великие артисты ездили по всей стране, принося музыку Бог знает куда, и играли зачастую чуть ли не в деревенских пабах. Мы с Джоном сидели на соседних местах. И оба оказались в форме: он был летчик, а я отрабатывала воинскую повинность в наземной диспетчерской службе и только что сменилась с дежурства. В перерывах мы беседовали, после концерта ушли вместе и долго сидели в маленьком кафе-баре за чашечкой суррогатного кофе.
Мы встретились еще раз, поехали на автобусе за город, гуляли и разговаривали. Я не помню, о чем: он мало рассказывал о себе и своей семье, а о работе своей не упоминал ни словом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22
 Романовский Станислав