от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Устинов Сергей
Проигрыш
Сергей УСТИНОВ
ПРОИГРЫШ
Повесть
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Не пугайте детей милиционером
Замки воздушные и пластилиновые
Директор мясокомбината
Губа не дура
"Змею рукою глупца ловят"
Заблудшая овечка
Домик в горах
Некто, проявивший инициативу
"Дяденька, купи кирпич!"
Домашняя заготовка
Вместо эпилога
________________________________________________________________
Не пугайте детей милиционером
Бог весть как попал в епифановский кабинет этот кусочек зрительного зала - четыре соединенных вместе кресла с откидными сиденьями. Но стояли они очень удачно в углу возле окна, и, сидя в этом первом и последнем ряду, можно было прекрасно обозревать "пространство сцены", на которой, я надеялся, вот-вот начнут происходить захватывающие события. Это милое совпадение (я ведь, в сущности, приехал сюда зрителем и сразу получил место в "партере") показалось мне хорошим предзнаменованием. Усевшись, я вынул блокнот, приготовился записывать. И почти целый рабочий день мне понадобился на то, чтобы уяснить, что записывать, собственно говоря, нечего.
Получив от редакции задание написать о работе уголовного розыска, решил: сначала никаких расспросов! Только слушать, смотреть, вникать. Нет, есть словечко даже получше: проникаться! И вот, оказывается, день бестолкового сидения в моем углу ни на шаг не продвинул меня по пути понимания загадочной милицейской работы.
Не видно было ни следа экзотики, ни краешка специфики. Все здесь больше всего напоминало самое заурядное учреждение: стучит пишущая машинка, входят и выходят какие-то люди с бумагами. Сам хозяин кабинета майор Никита Епифанов (габаритами и солидным видом больше под стать генерал-майору) горой возвышался над своим столом. Телефонная трубка, авторучка, зажигалка - все казалось игрушечным в его огромных и мягких, как у ватного Деда Мороза, лапах. Игрушечными казались и канцелярский стол, и сейф в противоположном от меня углу (я поглядывал на него с затаенным любопытством), и даже капитан Зураб Гольба - маленький стройный абхазец с большими пышными усами, то и дело заходивший к своему начальнику с какими-то мелкими, игрушечными проблемами: подписать запрос, заполнить очередную графу в очередном отчете. Короче, по сравнению с серьезностью задач, которые передо мной поставили, снаряжая меня в командировку, все выглядело ненастоящим. Вероятно, от скуки и ничегонеделания явилось вдруг воспоминание о первом моем знакомстве с милицией. Вспомнив эту давнюю историю, я сначала развеселился, а потом мне неожиданно пришло в голову: может, неспроста госпожа Мнемозина подсовывает мне сей бесславный забытый эпизод моей биографии? Ведь и тогда, кажется, началось с моих, мягко говоря, превратных представлений о работе милиции...
А было мне тогда совсем немного лет - десять. И летом, теплыми вечерами, мы в нашем дворе устраивали водяные сражения. Самые лучшие водометы получались из флаконов от шампуня или бадузана. Но в те далекие времена заграничные эти средства оставались еще редкостью, а потому наиболее распространенным оружием была у нас обыкновенная клизма. Суть игры состояла в том, чтобы, выскочив из засады или в открытом бою настигнув противника, попасть в него струей из водомета. И здесь в равной мере ценились такие качества, как хитрость, ловкость и быстрота ног.
Всеми этими достоинствами обладал мой закадычный друг Лешка, по прозвищу Колобок. Как чертик из шкатулки умел он выпрыгивать из-за стены гаража, прятаться в подвале или оборудовать огневую, то бишь водяную, позицию в ветвях дерева, и мы с ним не раз благодаря его хитроумию одерживали победу. Единственным его недостатком (впрочем, моим тоже) был возраст. В том смысле, что наши противники, будучи старше, а значит, физически сильнее, имели больше преимуществ в ближнем бою. Случалось, что какой-нибудь шестиклассник с соседней улицы, уязвленный нами в буквальном и переносном смысле слова, в запале выходил за рамки правил. Означало это, что нам попросту могли накостылять или того хуже - отобрать водомет, объявив его военным трофеем.
Надо отдать справедливость, именно Колобку принадлежала замечательная идея противопоставить грубой физической силе агрессоров оборонительное оружие сдерживания первого удара. Это он в тот день вышел во двор, имея в арсенале кроме обычного водомета еще один - заправленный чернилами. Средство секретным не было: Колобок благородно известил о нем противника и заявил, что не собирается никогда применять его первым. Он также разъяснил, что невиданное доселе оружие предназначено сугубо для обороны его, Колобка, а также его союзников от посягательств на их достоинство и неприкосновенность. И надо же, чтобы именно в этот день торжества благородства и справедливости чуть было не произошла самая большая несправедливость в моей тогдашней жизни!
Никто не мог потом вспомнить, как попал гражданин в шляпе в зону водяной перестрелки. Никто не мог объяснить, почему мы его не заметили. И уж во всяком случае никто не хотел брать на себя ответственность за то, что шляпа гражданина, сбитая струей, покатилась по пыльному тротуару. Но так или иначе, все это произошло, и гражданин - теперь уже без шляпы рассердился не на шутку. Надо ли говорить, что мы все, не раздумывая, бросились врассыпную? И тут мой друг Лешка Колобок оконфузился: он выронил на землю свое стратегическое оружие.
Наверное, из-за этого я и замешкался на какие-то доли секунды - так потряс меня вид беззащитно лежащей в пыли нашей былой мощи и славы. Но этих мгновений гражданину - снова в шляпе - оказалось достаточно, чтобы крепко схватить меня за ворот.
- Хулиган! - услышал я высоко-высоко над собой. - Шпана! Ну, сейчас ты у меня попляшешь! Пошли в милицию!
Я не знаю, что пугает сейчас нынешних третьеклассников, если их вообще что-нибудь пугает. Но мне в том возрасте попасть в милицию представлялось чем-то настолько ужасным, что даже думать об этом без содрогания я не мог. И вот меня ведут по улицам родного микрорайона, практически тащат безжалостной рукой за шкирку, другой рукой подняв для всеобщего обозрения злосчастную колобковскую чернильную клизму! Меня, дрожащего, ревущего, возводят по истерным ступенькам мимо стендов "Разыскивается опасный преступник", и тяжелая дверь бухает за моей спиной, отрезая путь на волю.
- Что случилось? - поинтересовался дежурный, увидев перед собой нашу живописную группу, состоящую из гражданина, шляпы, меня и клизмы с чернилами.
- Малолетний бандит! - торжественно доложил мой конвоир. - Ишь, взяли моду обливать людей на улицах! В колонию его надо.
В качестве иллюстрации он размахивал своим трофеем, а я замирал от ужаса, глядя на столь неосторожное обращение с этим чрезвычайно деликатным предметом. У меня появилось предчувствие, что добром это не кончится, но я не мог заставить себя вымолвить ни слова.
- Так, - устало протянул дежурный, обращая взор на меня. Время шло к вечеру. Наверное, у него был нелегкий день. - Нехорошо...
- И приобщите к делу вот это! - кипя священным негодованием, провозгласил облитый гражданин. Он подошел к столу дежурного и с размаху опустил на него клизму.
Нет, не обмануло меня предчувствие! Уникальный черниломет в первый и последний раз сработал: утробно булькнув, он косо плюнул в стенку рядом со столом дежурного, и я обреченно увидел, как по ней расползается огромная злорадная клякса.
Наступила пауза, которую мне потом пришлось наблюдать еще раз лишь однажды - на сцене, во время представления гоголевского "Ревизора". Затем дежурный задушевно поинтересовался, показывая на мой оттопыривающийся карман:
- А там у тебя что, мальчик?
Хорошо сознавая, что жизнь моя кончена, я покорно вытащил и отдал свой водомет. Дежурный осторожно перевернул его, вылил каплю на ладонь, зачем-то даже понюхал и убедился, что тут простая вода.
- Это тоже твое? - строго спросил он про чернильную клизму.
Отчаянно сжав зубы, глотая слезы, я отрицательно замотал головой.
- А чье?
Я молчал. Я понимал, что погиб, но все же выдать Лешку было выше моих сил. И тут мне показалось, что на лице дежурного мелькнула тень понимания.
- Вы где это подобрали, товарищ? - спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.
- На земле валялось, - пробурчал за моей спиной недовольный голос. Да все они одним миром мазаны! Хулиганье!
- Так, - второй раз подвел черту дежурный. - Вас лично чернилами обливали? Нет? Только шляпу водой? Ну что ж, спасибо за сигнал. Если хотите, оставьте заявление. Больше я вас не задерживаю.
Через час, выслушав две назидательные лекции - от дежурного и от спешно вызванной бабушки, я, шатаясь после пережитого, вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул воздух свободы. Естественно, в то время я не мог знать, что такое презумпция невиновности. Я не анал, что за этими словами стоит законом предоставленная мне гарантия не быть ни в коем случае обвиненным по одному лишь подозрению. Что недоказанная виновность означает одно - доказанную невиновность. Что все сомнения всегда трактуются в пользу обвиняемого. И что все это - один из основных принципов работы правоохранительных органов, а значит, и того усталого дежурного.
Нет, не думал я ни о чем подобном. Но и сейчас помню, что с высоты крыльца отделения милиции весь мир вокруг казался мне в тот миг добрым и справедливым...
Как это бывает, предавшись воспоминаниям, я отвлекся от настоящего. А между тем вокруг меня что-то изменилось. Витая далеко, я все же боковым зрением и каким-то верхним слухом фиксировал, оказывается, происходящее. Вот Епифанов, почему-то встав со стула, отрывисто поговорил с кем-то по телефону. Вот вбежал, схватил что-то со стола и сразу выбежал с озабоченным видом Гольба. Вот приоткрылась дверь, в ней мелькнуло нахмуренное лицо самого начальника уголовного розыска республики Котэ Абуладзе - и я вдруг остался один. Сцена опустела, все умчались за кулисы. Уж не туда ли, где и в самом деле происходят захватывающие события? Сказать, что мне стало обидно, значит ничего не сказать. Я сидел на своем первоклассном месте и с ненавистью глядел на бессмысленный блокнот у меня в руках, когда дверь снова распахнулась.
На пороге стоял Епифанов. Несколько секунд он задумчиво изучал меня и наконец изрек:
- Пошли в машину, корреспондент. Хотел посмотреть, что у нас за работа? Сейчас увидишь...
Замки воздушные и пластилиновые
Море начиналось в ста метрах от места происшествия. В ста метрах от поросшего кустами оврага, вокруг которого сгрудились наши автомобили, оно сверкало и серебрилось сквозь деревья под лучами предзакатного солнца, а его огромная чаша отражала, фокусировала и усиливала в вечернем воздухе прибрежные курортные звуки. Кто-то с размаху плюхался в воду, бухал методично волейбольный мяч, звенели невнятно голоса. Иногда на дорожке, ведущей с пляжа, показывались неторопливые, разомлевшие отдыхающие в шортах с сумками и надувными матрасами, но путь им преграждал сержант в форме. Оттуда, с моря, им были видны лишь машины и свет прожекторов, установленных в кустах по краям оврага. Наверное, они думали, что идет киносъемка.
Мальчишка лежал среди пустых консервных жестянок, арбузных корок и прочего мусора, уткнувшись лицом в землю, заострив под майкой худые острые лопатки. Приседая, щелкал затвором фотограф. Следователь прокуратуры, маленький человек с большим "дипломатом" в руках, на одной ноте, словно молитву, негромко бубнил помощнику то, что следовало записать в протокол осмотра. Ветерок с моря доносил взрывы смеха.
- Заза Квициния, пятнадцать лет, - тихо сказал мне Епифанов. - Пропал вчера вечером, не ночевал дома, мать всполошилась.
Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне вполголоса бросил:
- Пойдем, поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.
Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор, как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа - десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.
Маленькая худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков двумя соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий полный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, то ли от смущения он постоянно тяжело отдувался, бухал, как паровоз, готовый к отправлению.
- Цуца - бух, бух - клянусь, не надо тебе здесь стоять! - убеждал он ее. - Потом поедешь в больницу и все сделаешь как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?
Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.
- Нестор Кантария, - представил мне его Епифанов. - Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.
- Бедная женщина, - вздохнул Кантария и покачал головой. - Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный...
Комната напоминала декорацию комнаты. Ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посредине, плюшевый мишка с бантом в углу дивана. "И мы не хуже других, - намекала обстановка, - и у нас все как у людей". Но холодно и неуютно показалось мне здесь, не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека. Квициния-старший, крупнокостный мужчина с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.
Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, и это имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа. Расспрашивать убитую горем женщину - это вам не бандитам руки выкручивать...
Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:
- Цуцунда, кем работал покойный муж?
- Крановщиком, - ответила она, поднимая глаза на фотографию. - Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала. - Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..
- Что, не справлялась с Зазой, да? - участливо спросил Кантария.
- Почему не справлялась? - удивилась она сквозь слезы. - Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело... Пятнадцать лет парню. Так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку "Адидас" надо? Надо! Кроссовки - сто рублей! - надо! При Нугзаре все было, в достатке жили. - Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо. - А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Через два дня вернул - не узнать.
1 2 3 4 5 6


 Герберт Фрэнк