от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Машина начала показывать новый фильм о Лю Хань — на этот раз уже с другим мужчиной.
— Вот это и есть настоящий коммунизм, — сказал комментатор. — От каждого по способности, каждому по его потребности.
Толпа бездельников и на это отреагировала гоготом. И снова Нье Хо-Т'инг заставил себя присоединиться к окружающим. Первым правилом было не выглядеть подозрительным. Смеясь, он пришел к выводу, что комментатор был, вероятно, гоминдановцем: чтобы использовать марксистскую риторику в пародийной форме, надо быть с ней знакомым. Он запомнил этого человека, чтобы впоследствии убить, если удастся.
Постояв пару минут, Нье вошел в мечеть. Он искал человека по имени Су Шун-Чин и обнаружил его подметающим пол. Это говорило об искренности и посвящении себя долгу. Если бы Су Шун-Чин занимался своим делом исключительно ради прибыли, то неприятную часть работы приказал бы делать подчиненному.
Он посмотрел на Нье без особой радости.
— Как вы можете ожидать, что мы будем работать с людьми, которые не только безбожны, но еще и ставят грязных девок в положение властителей? — строго спросил он. — Чешуйчатые дьяволы готовы издеваться над вами.
Нье не упомянул, что они с Лю Хань были любовниками. Вместо этого он сказал:
— Бедная женщина была схвачена маленькими чешуйчатыми дьяволами, которые под страхом смерти заставили ее отдавать свое тело этим мужчинам. Что удивительного, если она теперь горит желанием мести? Они стараются дискредитировать ее, чтобы понизить ее эффективность как революционного лидера.
— Я видел некоторые из картинок, которые показывают эти маленькие дьяволы, — ответил Су Шун-Чин. — На одной или двух — да, действительно женщина Лю Хань выглядит так, будто ее насилуют. Но на других — тех, где она с иностранным дьяволом с пушистой спиной и грудью, — она только наслаждается. Это очень заметно.
Лю Хань была влюблена в Бобби Фьоре. Может быть, поначалу это была лишь близость двух униженных людей, у которых не было другого утешения, кроме друг друга, но потом между ними возникло настоящее чувство. Нье знал это. Он также знал, что иностранный дьявол тоже любил ее, даже если и не старался сохранять ей верность.
Неважно, насколько верным все это было, но для кади это не имело никакого значения. Нье попробовал другой способ.
— Чего бы она ни делала в прошлом — и что маленькие дьяволы показывают теперь, она делала только потому, что иначе ее бы уморили голодом. Возможно, она не все ненавидела; возможно, этот иностранный дьявол вел себя прилично по отношению к ней в таком месте, где трудно найти что-то приличное. Но что бы она ни сделала, это грех чешуйчатых дьяволов, а не ее, и она раскаивается в том, что сделала.
— Возможно, — сказал Су Шун-Чин.
По китайским понятиям его лицо было слишком длинным и костистым, возможно, среди дальних предков он имел одного или двух иностранных дьяволов. Черты его лица отражали лишь суровое неодобрение.
— Вы знаете, что еще чешуйчатые дьяволы сделали с женщиной Лю Хань? — сказал Нье. Когда кади покачал головой, он объяснил: — Они фотографировали, как она рожает ребенка, сфотографировали, как ребенок выходит наружу между ее ног. Затем они украли его, чтобы использовать для своих целей, как будто он вьючное животное. Такие картинки они вам не покажут, могу поклясться.
— Это в самом деле так? — спросил Су Шун-Чин. — Вы, коммунисты, мастера придумывать ложь, чтобы помочь своему делу.
Нье сам считал все религии ложью, но возражать не стал.
— Это в самом деле так, — тихо ответил он. Кади изучающе посмотрел на него.
— Теперь вы мне не лжете, — сказал он наконец.
— Теперь я вам не лгу. — согласился Нье.
Он не хотел придираться к последним словам; затем он увидел, что Су Шун-Чин печально кивает, словно одобряя его признание в прежней лжи. Нье продолжил:
— На самом деле женщина Лю Хань после картинок, которые показывают чешуйчатые дьяволы, приобретает лицо, а не теряет его. Это доказывает, что маленькие дьяволы так боятся ее, что хотят дискредитировать любыми средствами, какие у них есть.
Су Шун-Чин пожевал губами, словно человек, обгладывающий мясо с куска свинины с множеством хрящей.
— Возможно, в этом есть доля правды, — сказал он после длинной паузы.
Нье стоило больших трудов скрыть облегчение, которое он испытал, когда кади добавил:
— Я расскажу верующим, как вы объясняете эти картинки, чего бы это ни стоило.
— Это будет очень хорошо, — сказал Нье. — Если мы будем бороться народным фронтом сообща, мы сможем побить маленьких чешуйчатых дьяволов.
— Возможно, есть доля правды и в этом, — повторил Су, — но только некоторая. Когда вы говорите — «народный фронт», вы имеете в виду ваш личный фронт. Вы не верите в равное партнерство.
Нье Хо-Т'инг постарался вложить в свой ответ как можно больше возмущения:
— Вы ошибаетесь. Это неправда.
К его удивлению, Су Шун-Чин рассмеялся. Он поводил пальцем перед лицом Нье.
— Ах, теперь вы снова мне лжете, — сказал он.
Нье начал было отрицать это, но кади жестом предложил ему молчать.
— Не обращайте внимания. Я понимаю, вы должны говорить то, что вы должны. Даже если я знаю, что это неверно, вы все равно будете спорить. Идите же, и может быть, Бог, сострадающий и всемилостивый, когда-нибудь вложит мудрость в ваше сердце.
«Старый дурак и ханжа», — подумал Нье. Но Су Шун-Чин показал, что он вовсе не дурак, он собирался работать с коммунистами и бороться против пропаганды маленьких дьяволов. В одном он был прав: если Народно-освободительная армия станет частью народного фронта, то народный фронт придет на позиции коммунистической партии.
После того как Нье вышел из мечети, он пошел бродить по улицам и узким «хутунам» Пекина. Чешуйчатые дьяволы установили множество своих машин. Изображения Лю Хань плавали над каждой, вместе с одним или другим мужчиной: обычно с Бобби Фьоре, но не всегда. Маленькие чешуйчатые дьяволы увеличивали громкость звука в моменты, когда она достигала Облаков и Дождя, и громко транслировали комментарии их китайского лакея.
Кое-чего чешуйчатые дьяволы все-таки добились. Многие мужчины, наблюдавшие, как проникают в Лю Хань, называли ее сукой и проституткой (точно так, как Хсиа Шу-Тао) и насмехались над Народно-освободительной армией за то, что ее подняли там до уровня лидера.
— Я знаю, до какого положения я хотел бы ее поднять, — отпустил шутку один остряк, вызвав громкий смех.
Но не все мужчины реагировали подобным образом. Некоторые выражали симпатию к ее бедственному положению и высказывались об этом громко. Нье показалась особенно интересной реакция женщин, которые смотрели записи падения Лю Хань. Почти все без исключения они говорили одно и то же:
— Ох, бедняжка!
Они говорили эти слова не только друг другу, но также своим мужьям, братьям и сыновьям. По китайскому обычаю женщины держались на заднем плане, но это не означало, что у них не было способов заставить услышать их мнение. Если они решили, что маленькие чешуйчатые дьяволы угнетали Лю Хань, то они говорили это и своим мужчинам — и, раньше или позже, мнение мужчин начнет изменяться.
Партийная контрпропаганда от этого тоже не пострадает. Нье улыбнулся. Маленькие чешуйчатые дьяволы нанесли себе такой удар, которого партия нанести бы не смогла.
Глава 7
— Ну так, черт побери, и где же этот ад?
И гудящий баритон, и эта наглость «посмотри-ка-мир-вот-он-я», могли принадлежать только одному человеку из знакомых Генриха Ягера. И он никак не ожидал, что услышит его голос во время кампании против ящеров в западной Польше.
Он вскочил на ноги, стараясь не перевернуть небольшую алюминиевую печку, на которой подогревался его ужин.
— Скорцени! — воскликнул он. — Какого дьявола вы тут делаете?
— Дьявольскую работу, мой мальчик, дьявольскую работу, — ответил штандартенфюрер СС Отто Скорцени, заключая Ягера в медвежьи объятия, сокрушающие ребра.
Скорцени возвышался над Ягером сантиметров на пятнадцать, но доминировал над большинством людей за счет не роста, а чисто физического присутствия. Если вы подпадали под его чары, вы соглашались выполнить все, чего он добивался, независимо от того, насколько невозможным казалось это вашему разуму.
Ягер участвовал в нескольких операциях вместе со Скорцени: в России, в Хорватии, во Франции. Он удивлялся, как ему удалось уцелеть. Еще больше он удивлялся тому, что уцелел Скорцени. Он изо всех сил старался противиться уговорам Скорцени в каждом таком случае. Когда смотришь на эсэсовца снизу вверх, тебя уважают, если нет — тебя просто переедут.
Скорцени хлопнул себя по животу. Шрам на левой щеке искривил угол его рта, когда он спросил:
— В этих местах имеется какая-нибудь еда, или вы собираетесь уморить меня голодом?
— Ты не очень-то бедствуешь, — сказал Ягер, бросив на него критический взгляд. — У нас есть немного свинины, брюква и эрзац-кофе. Устроит это ваше величество?
— Как, фазана с трюфелями нет? Ладно, сойдет и свинина. Но к черту эрзац-кофе и дохлую лошадь, которая им пописала. — Скорцени вытащил из-за пояса фляжку, отвинтил пробку и передал фляжку Ягеру. — Глотни.
Ягер отпил с настороженностью. С учетом чувства юмора, которым обладал Скорцени, предосторожность была не лишней.
— Иисус, — прошептал он. — Откуда это у тебя?
— Неплохой коньяк, а? — самодовольно ответил Скорцени. — «Courvoisier VSOP» note 7, пять звездочек, нежнее, чем девственница внутри.
Ягер сделал еще один глоток, на этот раз с уважением, затем отдал обтянутую фетром алюминиевую фляжку Скорцени.
— Я передумал. Я не хочу знать, где ты его добыл. Если ты признаешься, я дезертирую и побегу туда. Где бы оно ни было, там все равно лучше, чем здесь.
— В аду тоже лучше — пока ты туда не попал, — сказал Скорцени. — Ну, где же это мясо?
Наполнив металлическую крышку своего котелка, он быстро проглотил еду и запил коньяком.
— Стыдно перебирать, но этот напиток обидится, если я его не выпью, а?
— И он ткнул локтем Ягера под ребра.
— Как скажешь, — ответил Ягер.
Позволь эсэсовцу подавить тебя — и окажешься в трудном положении: он об этом никогда не забудет. Конечно, раз уж Скорцени оказался здесь, вскоре должны последовать неприятности: Скорцени принес их с собой вместе с божественным коньяком. Какие именно неприятности будут — неизвестно, в разных операциях они не повторялись. Ягер поднялся на ноги и потянулся как можно более лениво, затем предложил:
— Не прогуляться ли нам?
— О, ты просто хочешь побыть со мной наедине, — пропищат Скорцени пронзительным лукавым фальцетом.
Танкисты, которые еще ужинали, радостно заржали. Гюнтер Грилльпарцер подавился едой и стал задыхаться — кто-то колотил его по спине, пока он не пришел в себя.
— Если бы я опустился до такого большого уродливого болвана, как ты. то, думаю, прежде застрелился бы, — парировал Ягер.
Танкисты снова засмеялись. И Скорцени тоже. Он мог заварить кашу, но мог и проглотить.
Они с Ягером отошли от лагеря — не слишком далеко, чтобы не заблудиться, но подальше от солдатских ушей. Их сапоги чавкали по грязи. Весенняя распутица замедлила немецкое наступление в той же степени, что и ответные меры ящеров.
В луже неподалеку громко и печально квакнула первая лягушка.
— Она еще пожалеет, — тревожно сказал Скорцени. — Сова или цапля схватят ее.
Ягеру не было никакого дела до лягушек.
— Ты сказал — дьявольская работа. Какую чертовщину ты имел в виду и что я должен с этим делать?
— Даже не знаю, понадобишься ты или нет, — ответил Скорцени. — Надо посмотреть, как пойдут дела. Просто я был по соседству, подумал, брошу все, приду и скажу — привет. — Он поклонился в пояс. — Привет.
— Ты невозможен, — фыркнув, сказал Ягер. Скорцени засиял, он принял это за комплимент. Призвав все свое терпение, Ягер начал снова:
— Попробуем еще раз. Чего ради ты появился тут по соседству?
— Я собираюсь доставить подарок, как только найду наилучший способ сделать это, — сказал эсэсовец.
— Зная, какие именно подарки ты доставляешь, уверен, что ящеры обрадуются, получив его, — сказал ему Ягер. — Если я могу завязать бант на упаковке, только скажи.
Вот так. Он сам сказал это. Чему быть, того не миновать.
Он ожидал, что штандартенфюрер СС пустится описывать экстравагантные, вероятно, даже непристойные подробности своего плана. Скорцени, как ребенок, радовался своим кошмарным придумкам. Ягеру он вдруг представился ребенком лет шести, в коротких штанишках, открывающим коробку с оловянными солдатиками: почему-то Скорцени и в образе ребенка тоже имел шрам на лице.
Но тут, прежде чем ответить, он бросил на Ягера короткий взгляд.
— Ящеры тут ни при чем.
— Нет? — Ягер поднял бровь. — Хорошо, выходит дело во мне? Почему же ты честно меня предупреждаешь?
Он вдруг протрезвел: было известно, что офицеры, которыми недовольно высшее командование, исчезали с лица земли, словно и не существовали вовсе. Чем же он не угодил кому-то, исключая противника?
— Если у тебя пистолет с одной пулей, скажите хотя бы — за что?
— Ну ты додумался! Богом на небесах клянусь, ты ошибаешься! — Скорцени поднял вверх правую руку. — Ничего подобного, клянусь. Ни ты, и никто из твоих подчиненных или командиров — вообще никто из немцев.
— Хорошо, — сказал Ягер с огромным облегчением. — Что же ты тогда так скромничаешь? Враги рейха остаются врагами рейха. Мы сметем их и двинемся дальше.
Лицо Скорцени снова стало непроницаемым.
— Ты говоришь это теперь, но ты не всегда поешь эту песню. Евреи — враги рейха, не правда ли?
— Если они и не были ими раньше, мы определенно сделали все, чтобы они ими стали, — сказал Ягер. — Но все равно мы хорошо сотрудничали с евреями Лодзи, которые не позволили ящерам использовать город в качестве опорного пункта против нас. Если разобраться, они вполне человеческие существа, так ведь?
— Мы сотрудничали с ними? — сказал Скорцени, не отвечая на вопрос Ягера. — Я скажу тебе, с кем они сотрудничали: с ящерами, вот с кем. Если бы евреи не наносили нам ударов в спину, мы захватили бы гораздо большую часть Польши, чем имеем сейчас.
Ягер сделал усталый жест.
— Зачем нам это? Ты знаешь, что мы делали с евреями в Польше и в России. Разве удивительно, что они не любят нас за то, что мы такие хорошие христиане?
— Вероятно, неудивительно, — сказал Скорцени, и — как услышал Ягер
— без всякой злобы. — Но если они хотят играть с нами в эти игры, они должны заплатить за это. А теперь — хочешь, чтобы я продолжил то, что должен сказать, или предпочтешь не слышать — и не знать, о чем идет речь?
— Продолжай, — сказал Ягер. — Я не страус, чтобы прятать голову в песок.
Скорцени улыбнулся. Шрам на щеке стянул половину лица в гримасу, которая могла бы принадлежать горгулье, сидящей высоко на средневековом соборе, — а может быть, сработало воображение Ягера, ощутившего ужас, слушая слова эсэсовца.
— Я собираюсь взорвать самую большую бомбу с нервно-паралитическим газом, которую только видел мир, и сделать это в самом центре лодзинского гетто. Что ты думаешь об этом? Ты — полковник или лидер скаутов во взрослом мундире?
— …твою мать, Скорцени, — спокойно сказал Ягер.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85


 Уикем Маделин - Коктейль для троих