от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Едва эти слова слетели с его губ, он вспомнил партизана еврея, который использовал это выражение в каждом втором предложении. Эсэсовцы расстреляли еврея — Макса, так его звали — в местности под названием Бабий Яр, неподалеку от Киева. Они плохо сделали свою работу, иначе Макс не смог бы рассказать свою историю. Один бог знает, со сколькими они эту работу сделали хорошо.
— Это не ответ, — сказал Скорцени, такой же неуязвимый для оскорблений, как танк ящеров для пулемета. — Скажите мне, что ты думаешь.
— Я думаю, это глупо, — ответил Ягер. — Евреи в Лодзи помогали нам. Если вы начнете убивать людей, которые делают это, вы быстро останетесь без друзей.
— А-ай, эти ублюдки играют с обоих краев в середину, и ты это знаешь так же хорошо, как и я, — сказал Скорцени. — Я получил приказ, и я намерен выполнить его.
Ягер выпрямился по стойке смирно и выбросил вперед правую руку.
— Хайль Гитлер! — сказал он.
Он отдал должное Скорцени: забияка увидел в этом жесте сарказм, а не молчаливое согласие. Более того, реакция Ягера даже показалась ему забавной.
— Ладно, не надо портить мне настроение, — сказал он, — мы ведь не раз были вместе. И на этот раз ты можешь оказать мне большую помощь.
— Да, я смог бы сделать для тебя прекрасного еврея, — невозмутимо сказал Ягер. — Как ты думаешь, сколько времени надо, чтобы оправиться после обрезания?
— Тебе не к лицу непристойности, — сказал Скорцени, качаясь на каблуках и сунув большие пальцы в карманы брюк — это придавало ему вид молодого бездельника на углу улицы. — Должно быть, старость приходит, а?
— Ты так думаешь? И чем, интересно, я могу помочь? Я никогда не был в Лодзи. Наступление далеко обошло город, так что мы не увязли в уличных боях. Мы не можем позволить себе терять танки от «коктейля Молотова» и тому подобного: мы и так потеряли слишком много машин в боях с ящерами.
— Да, именно такое сообщение ты послал в дивизию, дивизия — в штаб армии, и высшее командование купилось, — кивнув, сказал Скорцени. — Браво. Может быть, ты получишь красные лампасы на брюки как офицер генерального штаба.
— И ведь это сработало, — сказал Ягер. — Я видел в России уличных боев больше, чем мне хотелось бы. Ничто в мире не перемалывает людей и машины так, как эти бои, а мы не должны были нести лишние потери.
— Да, да, да, — сказал Скорцени с преувеличенным терпением. Он наклонился вперед и посмотрел на Ягера. — А я вот узнал, что мы обошли Лодзь двумя потоками потому, что ты заключил сделку с местными еврейскими партизанами. Что вы скажете на это, господин офицер генерального штаба?
Несмотря на мороз, Ягер чувствовал, как горит его лицо. Если знает Скорцени, значит, это есть где-то в эсэсовских досье… что не сулит ничего хорошего в его дальнейшей жизни, не говоря уже о карьере. Тем не менее он ответил таким холодным тоном, как только смог:
— На это я скажу, что была военная необходимость. Таким образом мы привлекли партизан на свою сторону и довели до бешенства ящеров вместо очередной схватки. Сработало это чертовски хорошо, а потому твое «я вот узнал» — в ватерклозет.
— Ты должен понять, вообще-то я тебя не осуждаю. Но это означает, что у тебя есть связи с евреями. Ты обязан использовать их, чтобы помочь мне доставить мою маленькую игрушку в центр города.
Ягер уставился на него.
— И впоследствии ты заплатишь мне тридцать сребреников, не так ли? Я не разрываю такие связи. И я не убиваю. Почему ты просишь меня о предательстве?
— Тридцать сребреников? Неплохо. Но помни, Христос был проклятым жидом. И это не принесло ему ничего хорошего. Вот так. — Скорцени изучающе смотрел на Ягера. — Чем больше помощи мы получим от этих ребятишек, тем легче будет работа, а я предпочитаю более легкую работу, если это возможно. Мне платят за то, что я рискую своей шеей, но мне не платят за то, чтобы я высовывал ее лишний раз.
Это сказал человек, который взорвал танк ящеров, вспрыгнув на него и забросив сумку со взрывчаткой между башней и корпусом. Может быть, Скорцени считал это необходимым видом риска — Ягер не знал.
— Ты взорвешь там бомбу с нервно-паралитическим газом, ты собираешься убить множество людей, которые не имеют отношения к войне.
— Ты воевал в России, как и я. И что же? — На этот раз Скорцени отрывисто рассмеялся. Он ткнул Ягера в грудь указательным пальцем. — Слушай, причем внимательно. Я сделаю это, с тобой или без тебя. Мне будет легче, если и буду с тобой. Но моя жизнь была трудной и раньше. Если она будет трудной и в дальнейшем, я все равно справлюсь, поверь мне. Так что скажешь?
— Прямо сейчас я не скажу ничего, — ответил Ягер. — Я подумаю.
— Ладно, валяй. — Большая голова Скорцени закачалась вверх и вниз, пародируя вежливый жест. — Думай, что хочешь, только недолго.
* * * Охранник направил автомат в живот Мойше Русецкому.
— Вперед, двигайся, — сказал он грубым безжалостным голосом.
Русецкий поднялся с койки.
— Нацисты загнали меня в гетто, ящеры посадили в тюрьму, — сказал он.
— Никогда не думал, что и евреи будут обращаться со мной таким же образом.
Если он надеялся задеть охранника, его постигло разочарование.
— Жизнь везде тяжела, — ответил тот безразлично и сделал жест автоматом. — А теперь вперед.
Он вполне мог быть эсэсовцем. Мойше подумал, не обучался ли он своим повадкам по первоисточникам. Так получилось в Польше, после того как евреи и поляки помогли ящерам выгнать немцев. Некоторые евреи, неожиданно став солдатами, подделывались под самых внушительных, самых жестоких человеческих воинов, каких могли себе представить. Сделай им замечание, и рискуешь быть убитым. Мойше осмотрительно хранил молчание.
Он не знал точно, где находится. Конечно, где-то в Палестине, но его с семьей доставили сюда в путах, с повязками на глазах и спрятали под соломенным навесом. Внешние стены двора были слишком высокими, чтобы можно было заглянуть через них. По звукам, которые доносились сквозь золотой песчаник, он определил, что находится в городе: кузнецы ударяли по металлу, стучали повозки, слышался отдаленный шум базара. Где бы он ни был, он наверняка ходил по земле, о которой говорилось в Торе. Каждый раз, когда он вспоминал это, его охватывало благоговение.
Большую часть времени голова его была занята другими заботами. Главным образом — как удержать ящеров от проникновения в эту святую землю. Он цитировал Библию еврейским подпольным лидерам: «Ты полагаешься на посох из этого сломанного тростника». Исайя говорил о египтянах, а теперь в Египте были ящеры. Русецкий не хотел, чтобы они последовали путем Моисея — через Синай в Палестину.
Самое печальное, что очень немногие люди беспокоились о том же. Местные евреи, настоящие глупцы, считали британцев такими же угнетателями, как нацистов в Польше, — или, по крайней мере, они так говорили. Те из них. кто бежал из Польши после захвата ее нацистами, должны были бы соображать лучше.
— Поворот, — сказал охранник.
Необходимости в подсказках не было — Мойше знал путь в комнату допросов так же хорошо, как крыса в знакомом лабиринте. Однако за то, что он бежал правильно, он никогда не получал кусочек сыра: возможно, его похитители ничего не слышали о Павлове.
Когда он дошел до нужной двери, охранник встал позади и дал ему знак открыть замок. Подумать только: похитители считали его опасным человеком, который при малейшем шансе может выхватить оружие у сопровождающего и учинить разгром. «Если бы только так было», — ехидно подумал он. Дайте ему полотенце, и он станет опасным для мух. А потом… на «потом» у подпольщиков не хватало воображения.
Он открыл дверь, шагнул в комнату и застыл в ужасе. За столом вместе с Бегином, Штерном и другими известными следователями сидел ящер. Чужак повернул в его сторону один глаз.
— Это он? Я не очень уверен, — сказал он на отличном немецком.
Мойше вгляделся. Раскраска тела была более бледной, чем та, которую помнил Мойше, но голос, несомненно, был знакомым.
— Золрааг!
— Он знает меня, — сказал бывший губернатор Польши. — Или вы его хорошо натренировали, или же он в самом деле тот самец, из-за которого у Расы были такие трудные времена в Польше.
— Это — Русецкий, на самом деле, — сказав Штерн. Это был крупный темноволосый мужчина, скорее боец, чем мыслитель, если внешний вид не обманывал. — Он говорит, что мы должны держаться подальше от вас, не важно в чем.
Он тоже говорил по-немецки, но с польским акцентом.
— А я говорю, что мы много дадим за то, чтобы он снова попал в наши когти, — ответил Золрааг. — Он предал нас, предал меня, и он заплатит за свое предательство.
У ящеров немногое отражается на лице, но Мойше не понравилось, как выглядел и говорил Золрааг. Он и не думал, что Раса способна беспокоиться о таких вещах, как месть. Если он ошибался, лучше ему об этом и не знать.
— Никто не говорил о возвращении его вам, — сказал Менахем Бегин на идиш. — И не для этого мы доставили вас сюда. — Он был невысоким и щуплым, ненамного выше ящера, просто не на что смотреть. Но когда он говорил, его поневоле воспринимали серьезно. Он погрозил пальцем Золраагу. — Мы послушаем, что скажете вы, послушаем, что есть сказать у него, и только потом решим, что делать.
— Вам следовало бы посоветовать воспринимать Расу и ее желания более серьезно, — ответил Золрааг ледяным тоном.
В Польше он полагал, что его мнение важнее мнения людей просто потому, что это было его собственное мнение. Будь он блондином с голубыми глазами, а не зелено-бурым чешуйчатым существом, из него получился бы неплохой эсэсовец: Раса определенно оценила бы теорию «нации господ».
Но произвести впечатление на Бегина он не сумел.
— Я посоветовал бы вам помнить, где вы находитесь, — невозмутимо ответил лидер подпольщиков. — Мы всегда можем продать вас англичанам и, возможно, получим за вас больше, чем ваши заплатят за Русецкого.
— Я шел на риск, когда согласился, чтобы вы доставили меня в эту часть континентальной массы, — сказал Золрааг: он был, несомненно, смелым существом. — Впрочем, я по-прежнему питаю надежду, что смогу убедить вас найти общий язык с Расой, неминуемым победителем в этом конфликте, что в дальнейшем сослужит вам большую пользу.
Мойше впервые подал голос:
— На самом деле он надеется вернуть свой прежний ранг. Раскраска тела у него ныне крайне скромная.
— Да, и это по вашей вине, — проговорил Золрааг с сердитым шипением, словно ядовитый змей. — Это ведь благодаря вам провинция Польша из мирной превратилась в сопротивляющуюся, а вы повернулись против нас и стали поносить нас за политику, которую прежде превозносили.
— Разбомбить Вашингтон — это не то же самое, что разбомбить Берлин,
— ответил Мойше, использовав старый аргумент. — И теперь вы уже не можете под дулом винтовки заставить меня возносить вам хвалу, а в случае моего отказа извратить мои слова. Я был готов умереть, чтобы сказать правду, и вы не дали мне сказать ее. И конечно, как только у меня появилась возможность, я рассказал всем, что случилось.
— Готов умереть, чтобы сказать правду. — эхом отозвался Золрааг. Он повернул свои глаза в сторону евреев, которые могли привести Палестину к мятежу против англичан во имя своего народа, — Вы понятливы, рациональные тосевиты. Вы должны видеть фанатизм и бессмысленность такого поведения.
Мойше засмеялся. Он не хотел, но не смог удержаться. Просто дух захватывало от того, насколько Золрааг не понимал людей вообще и евреев в особенности. Народ, который дал миру Масада note 8, который упрямо хранил веру, когда его уничтожали из развлечения или за отказ обратиться в христианство… и ящер ожидал, что этот народ выберет путь целесообразности?
Нет, Русецкий не мог удержаться от смеха.
Затем засмеялся Менахем Бегин, к нему присоединились Штерн, а затем и остальные лидеры подполья. Даже мрачный охранник с автоматом и тот подхихикнул вместе со всеми. Мысль о еврее, предпочитающем разумность жертвенности, была полна скрытого абсурда.
Теперь лидеры подполья посмотрели друг на друга. Как объяснить Золраагу эту непреднамеренную иронию? Никто и не пытался. Вряд ли он смог бы понять. Разве это не доказывает существенное различие ящеров и людей? Мойше так и подумал.
Прежде чем вернуться к теме, Штерн сказал:
— Мы не вернем вам Русецкого, Золрааг. Свыкнитесь с этой мыслью. Мы позаботимся о себе сами.
— Очень хорошо, — ответил ящер. — Мы тоже. Я считаю, что вы ведете себя упрямее, чем следовало бы, но я понимаю это. Хотя ваша радость находится за пределами моего понимания.
— Вам следовало бы лучше ознакомиться с нашей историей, чтобы вы смогли понять причину нашей радости.
Золрааг снова издал звук кипящего чайника. Русецкий скрыл улыбку. У ящеров история уходила далеко в глубины времени, когда люди еще жили в пещерах, а огонь был величайшим открытием. И с их точки зрения у человечества не было истории, о которой стоило бы говорить. Мысль о том, что им следует считаться и с человеческой мимолетностью, действовала им на нервы.
Менахем Бегин обратился к Золраагу.
— Предположим, мы поднимем восстание против англичан. Предположим, вы поможете нам в борьбе. Предположим, это поможет вам впоследствии прийти в Палестину. Что мы получим, кроме нового хозяина, который захватит ее и будет властвовать над нами после хозяина, которого мы имеем сегодня?
— Вы теперь так же свободны, как остальные тосевиты на этой планете?
— спросил Золрааг, добавив вопросительное покашливание в конце предложения.
— Если бы было так, англичане не были бы нашими хозяевами, — ответил Штерн.
— Именно так, — ответил ящер. — Но когда завершится завоевание Тосев-3, вы подниметесь до равного статуса с любой другой нацией под нашей властью. Вы получите высшую степень — как это называется? — да, автономии.
— Это не так много, — вмешался Мойше.
— Помолчите! — сказал Золрааг с усиливающим покашливанием.
— Почему? — насмешливо спросил Мойше, поскольку никто из лидеров подполья не выступил в поддержку сказанного ящером. — Просто я правдив, что разумно и рационально, не так ли? Между прочим, кто знает, когда завершится завоевание Тосев-3? Пока что вы нас не победили, а мы нанесли вам порядочный ущерб.
— Истинно так, — отметил Золрааг, и Мойше на мгновение смутился. Ящер продолжал говорить. — Среди тосевитских не-империй, которые нанесли нам наибольший ущерб, есть Германия, которая наносит наибольший ущерб и вам, евреям. Вы теперь приветствуете Германию, с которой боролись прежде?
Мойше постарался не поморщиться.
Золрааг мог не иметь представления об истории евреев, но он знал, что упоминание о нацистах для евреев было подобно размахиванию красным флагом перед быком. Он хотел, чтобы они утратили способность к рациональному мышлению. Счесть дураком его никак нельзя.
— Сейчас мы говорим не о немцах, — сказал Мойше, — с одной стороны, мы говорим об англичанах, которые, в общем, обращались с евреями неплохо, а с другой — о ваших шансах завоевать мир, которые выглядят не так уж хорошо.
— Конечно, Тосев-3 мы завоюем, — сказал Золрааг. — Так приказал Император, — он на мгновение склонил голову, — и это будет исполнено.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85


 Толстой Лев Николаевич - Тетерев и лиса