от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Она еще больше расстроилась, потому что Лю Мэй насторожилась и обрадовалась, услышав знакомое имя маленького чешуйчатого дьявола.
Лю Хань тоже питалась консервами, когда маленькие дьяволы держали ее пленницей в самолете, который никогда не садится на землю. В основном эти консервы были захвачены в Америке Бобби Фьоре или в других странах, где употребляют подобную пишу. Она ненавидела эту еду. Они годились на то, чтобы уберечь от голодной смерти, но никак не заменяли настоящих продуктов.
Но они были известны Лю Мэй, так же как и сама компания чешуйчатых дьяволов. Ребенок считал, что китайская пища, которая Лю Хань казалась единственно правильной, имеет неприятный вкус и запах, и ел ее с такой же неохотой, какую Лю Хань испытывала, питаясь мясными консервами и другой гадостью.
Еду иностранных дьяволов можно было найти в Пекине и теперь, хотя, как правило, она имелась у богатых последователей гоминдановской контрреволюционной клики или тех, кто служил, как верная собака, чешуйчатым дьяволам, — и эти две группы были почти неразделимы. Нье Хо-Т'инг предлагал раздобыть эту еду разными окольными способами, чтобы кормить Лю Мэй тем, к чему она привыкла.
Лю Хань каждый раз отказывалась. Она подозревала — да нет, была уверена, что им движет: он хотел помочь ей, чтобы ребенок вел себя по ночам тихо. Вполне понятное желание, и, конечно, ей очень хотелось высыпаться по ночам, но она была поглощена идеей превратить Лю Мэй в нормального китайского ребенка, и как можно скорее.
Она много размышляла над этим с тех пор, как ей вернули ребенка. Но теперь она смотрела на Лю Мэй по-новому, словно прежде не видела ребенка вообще. Она добивалась полной противоположности тому, чего добивался Томалсс: он так активно стремился превратить Лю Мэй в чешуйчатого дьявола, как Лю Хань старалась теперь сделать из нее обычного достойного человека. Но и маленький дьявол, и сама Лю Хань обращались с Лю Мэй так, словно она была чистой страницей, на которой можно писать любые иероглифы по своему выбору. А чем еще мог бы быть ребенок?
Для Нье все было просто. По его мнению, ребенок — это сосуд, который надо наполнить революционным духом. Лю Хань фыркала. Нье, вероятно, раздражало, что Лю Мэй не могла пока устраивать взрывы и не носила красную звезду на своем комбинезончике. Ну что ж, это проблема Нье, а не ее или ребенка. Над жаровней в углу комнаты Лю Хань стоял горшок с «као кан миен-ер», сухой пудрой для лепешек. Лю Мэй она нравилась больше, чем другие виды порошкообразного риса или старая рисовая мука.
Лю Хань подошла и сняла крышку. Сунула указательный палец в горшок, а когда вытащила, он был покрыт комками теплой липкой массы, образовавшейся из сухой рисовой пудры. Поднесла палец к ротику Лю Мэй, и девочка съела рис с пальца.
Может, в конце концов Лю Мэй привыкнет к нормальной пище. Может быть, сейчас она настолько голодна, что все съедобное кажется ей вкусным. Лю Хань вспоминала ужасное время на самолете, который никогда не садится на землю. Она ела серовато-зеленый горошек, который вкусом напоминал вареную пыль. Как бы то ни было, Лю Мэй проглотила несколько комков «као кан миен-ер» и успокоилась.
— Разве это хорошо? — тихо проговорила Лю Хань.
Она подумала, что сухая рисовая пудра почти безвкусна, а маленькие дети не любят пищи с острым вкусом. Так, по крайней мере, говорят бабушки, а кому знать лучше, как не им?
Лю Мэй посмотрела на Лю Хань и издала усиливающее покашливание. Лю Хань уставилась на дочь. Неужели она хотела сказать, что сегодня ей понравилась сухая пудра? Лю Хань не могла придумать, что еще бы могло обозначать это покашливание. И хотя ее дочь все еще изъяснялась, как маленький чешуйчатый дьявол, она одобрила тем самым не просто земной, но китайский продукт.
— Мама, — сказала Лю Мэй и снова издала усиливающее покашливание.
Лю Хань подумала, что сейчас растечется маленькой лужицей каши. Нье Хо-Т'инг был прав: мало-помалу она перетягивала дочь от чешуйчатых дьяволов на свою сторону.
* * * Мордехай Анелевич смотрел на своих товарищей. Они сидели в комнате над помещением пожарной команды на Лутомирской улице.
— Ну вот, мы ее получили, — сказал он. — Что нам с ней теперь делать?
— Мы должны вернуть ее нацистам, — прогудел Соломон Грувер. — Они пытались убить нас с ее помощью, значит, честно будет воздать им благодарностью.
— Давид Нуссбойм предложил бы отдать ее ящерам, — сказала Берта Флейшман, — но не в том смысле, какой подразумевает Соломон, а подарить по-настоящему.
— Да, и именно за то, что он говорил подобные вещи, мы с ним и распрощались, — ответил Грувер. — Таких глупостей нам больше не нужно.
— Просто чудо, что нам удалось извлечь это ужасное вещество из корпуса и поместить в запаянные сосуды так, чтобы никто не погиб, — сказал Анелевич. — Чудо и пара аптечек с антидотом, которые нам продали солдаты вермахта, — они применяют его, когда начинают ощущать действие газа, несмотря на противогазы и защитную одежду. — Он покачал головой. — Нацисты
— большие мастера на такие штуки.
— Они большие мастера и в том, чтобы всучивать нам всякую мерзость, — сказала Берта Флейшман. — Прежде их ракеты могли бы принести сюда несколько килограммов нервно-паралитического газа и взрывом мощного заряда рассеять его вокруг. Но это… из бомбы мы извлекли более тонны. И они собирались заставить нас поместить ее в такое место, где она навредила бы нам больше всего. Ракеты далеко не так точны.
Смех Соломона Грувера нельзя было назвать приятным.
— Бьюсь об заклад, Скорцени был крайне раздражен, когда обнаружил, что не обыграл нас, как сосунков, хотя и рассчитывал.
— Вероятно, да, — согласился Анелевич. — Но не думайте, что он на этом успокоится. Я не верил, что mamzer может руководствоваться той бессмыслицей, которую Геббельс нес по радио, но ошибался. Этого человека надо принимать всерьез во всем. Если мы не будем постоянно присматривать за ним, он сделает что-нибудь страшное. Даже под нашим неусыпным наблюдением он все равно может это проделать.
— Благодарите Бога за вашего друга, другого немца, — сказала Берта.
Теперь Анелевич рассмеялся с неловкостью:
— Я не думаю, что он друг мне, если уж говорить точно. Я ему тоже не друг. Но я оставил его в живых и пропустил его со взрывчатым материалом обратно в Германию, так что… Я не знаю, что это такое. Может быть, чувство чести. Он уплатил свой долг.
— Значит, бывают и приличные немцы, — неохотно заметил Соломон Грувер.
Мордехай снова засмеялся. Смех мог довести его до грани истерики. Он представил себе пухлого нациста с моноклем, точно таким же тоном говорящего: «Бывают ведь и приличные евреи».
— Я по-прежнему думаю: что было бы, если бы я убил его тогда? — сказал Мордехай. — Нацистам было бы гораздо труднее делать их бомбы без того металла, и один бог знает, насколько лучше стал бы мир без них. Но мир не стал лучше после прихода ящеров.
— А мы застряли между ними, — сказала Берта Флейшман. — Если победят ящеры, проиграют все. Если победят нацисты, проиграем мы.
— Перед тем как уйти, мы нанесем им большой урон, — сказал Анелевич.
— Они сами помогли нам. Если они отступят, мы не позволим обращаться с нами так, как они делали прежде. Никогда больше. То, что было моим самым горячим желанием в жизни до прихода ящеров, исполнилось. Еврейская самооборона стала фактом.
Насколько мало значил этот факт, выяснилось в следующий момент, когда в комнату вошел еврейский боец по имени Леон Зелкович и сказал:
— У входа внизу стоит районный руководитель службы порядка, который хочет поговорить с вами, Мордехай.
Анелевич сделал кислую мину.
— Какая честь.
Служба порядка в еврейском районе Лодзи по-прежнему подчинялась Мордехаю Хаиму Румковскому, который был старостой евреев при нацистах и остался старостой евреев и при ящерах. Большую часть времени служба порядка благоразумно делала вид, что еврейского Сопротивления не существует. Если марионеточная полиция ящеров явилась к нему — с этим надо разобраться. Он встал и вскинул на плечо свою винтовку «маузер».
Офицер службы порядка по-прежнему носил шинель и кепи нацистского образца. На рукаве красовалась введенная нацистами повязка: красная с белым с черным «могендовидом»; белый треугольник внутри звезды Давида обозначал ранг служащего. На поясе у него висела дубинка. Против винтовки, конечно, ерунда.
— Вы хотели видеть меня?
Анелевич был сантиметров на десять — двенадцать выше офицера и смотрел на пришедшего свысока и с холодком. — Я…
Представитель службы порядка кашлянул. Он был коренастым, с бледным лицом и черными усами, которые выглядели как моль, севшая на верхнюю губу. Он все-таки справился с голосом:
— Я — Оскар Биркенфельд, Анелевич. У меня приказ доставить вас к Буниму.
— В самом деле?
Анелевич ожидал встречи с Румковским или с кем-то из его прихвостней. Если его приглашает главный ящер в Лодзи — значит, произошло что-то экстраординарное. Он подумал, не следует ли этого Биркенфельда убрать. При необходимости он так и сделает. Есть сейчас такая необходимость? Чтобы потянуть время, он спросил:
— Он мне дает охранное свидетельство на встречу и обратно?
— Да, да, — с нетерпением ответил представитель службы порядка.
Анелевич кивнул с задумчивым лицом. Пожалуй, ящеры лучше соблюдают свои обязательства, чем люди.
— Ладно, я иду.
Биркенфельд отвернулся, явно испытав радостное облегчение. Может быть, он ожидал отказа Мордехая и последующего наказания.
Он зашагал вперед пружинистым шагом, развернув плечи и демонстрируя всему миру, что он выполняет достойную миссию, а не кукольную. С досадой и удивлением Анелевич пошел за ним.
Ящеры помещались в здании бывшей германской администрации на рыночной площади Бялут. «Очень подходяще», — подумал Анелевич. Офис Румковского находился в соседнем здании, его двуколка с изготовленной немцами биркой — знаком старосты евреев — стояла рядом. Мордехай едва успел бросить взгляд на двуколку, потому что навстречу ему вышел ящер, чтобы взять на себя дальнейшее попечение о еврейском лидере. Районный руководитель Биркенфельд поспешно исчез.
— Вашу винтовку, — сказал ящер Анелевичу на шипящем польском языке.
Он протянул оружие. Ящер взял его.
— Идемте.
Кабинет Бунима напомнил Мордехаю варшавский кабинет Золраага: он был наполнен восхитительными, но непостижимыми устройствами. Даже те, назначение которых руководитель еврейских бойцов понял, действовали неизвестно как. Например, когда охранник ввел его в кабинет, из квадратного ящика, сделанного из бакелита или очень похожего на бакелит материала, выползал листок бумаги. Лист был покрыт каракулями письменности ящеров. Должно быть, ее напечатали внутри ящика. Он видел, как чистый лист вполз внутрь, затем вышел с текстом. И практически беззвучно, исключая слабый шум маленького электромотора.
Из любопытства он спросил охранника.
— Это машина «скелкванк», — ответил ящер. — В вашем языке нет слова «скелкванк».
Анелевич пожал плечами. Машина так и осталась непонятной.
Буним повернул к нему один глаз. Региональный субадминистратор — ящеры использовали такие же невнятные титулы, какие придумывали нацисты, — довольно бегло говорил по-немецки. Он спросил на этом языке:
— Вы — еврей Анелевич, возглавляющий еврейских бойцов?
— Я тот самый еврей, — сказал Мордехай.
Может, ящеры еще сердятся на него за помощь Мойше Русецкому, который сбежал из их лап. Если Буним пригласил его по этой причине, лучше про Русецкого не заикаться. Но форма приглашения противоречила этому предположению. Похоже, что ящеры не собирались арестовывать его, только поговорить.
Второй глаз Бунима тоже повернулся к нему, так что теперь ящер смотрел на Мордехая обоими глазами — знак полного внимания.
— У меня предостережение вам и вашим бойцам.
— Предостережение, благородный господин? — спросил Анелевич.
— Мы знаем больше, чем вы думаете, — сказал Буним. — Мы знаем, что вы, тосевиты, играете в двусмысленные — я это слово хотел применить? — игры с нами и с немцами. Мы знаем, что вы мешали нашим военным усилиям здесь, в Лодзи. Мы знаем это, говорю вам. Не беспокойтесь отрицать это. Бесполезно.
Мордехай и не отрицал. Он стоял молча и ждал, что еще скажет ящер. Буним испустил шипящий выдох, затем продолжил:
— Вы также знаете, что мы — сильнее вас.
— Этого я не могу отрицать, — сказал Анелевич со злобным азартом.
— Да. Истинно. Мы можем сокрушить вас в любое время. Но чтобы сделать это, мы должны будем отвлечь ресурсы. А ресурсов мало. Так. Мы терпели вас как неприятность — я это хотел сказать? Но не более того. Вскоре мы снова двинем машины и самцов через Лодзь. Если вы будете мешать, если будете создавать неприятности, вы за это заплатите. Вот наше предупреждение. Вы поняли?
— О да, я понял, — ответил Анелевич. — А вы понимаете, сколько неприятностей начнется по всей Польше, от евреев и поляков одновременно, если вы попытаетесь подавить нас? Вы хотите, как вы сказали, неприятностей по всей стране?
— Мы идем на такой риск. Вы свободны, — сказал Буним. Один его глаз повернулся к окну, второй — к листам бумаги, которые выползали из бесшумной печатающей машины.
— Вы идете, — сказал ящер-охранник на плохом польском.
Анелевич вышел. Когда они оказались вне здания, в котором ящеры управляли Лодзью, охранник вернул ему винтовку.
Анелевич шел, размышляя. Когда он дошел до помещения пожарной команды на Лутомирской улице, он улыбался. Ящеры плохо понимали выражение лица людей. Если бы понимали, его физиономия им явно не понравилась бы.
* * * Макс Каган говорил на английском со скоростью пулемета. Вячеслав Молотов не понимал, о чем идет речь, но тот говорил очень горячо. Затем Игорь Курчатов перевел:
— Американский физик потрясен теми способами, которые мы выбрали для извлечения плутония из усовершенствованного атомного реактора, который он помог нам сконструировать.
Тон речи Курчатова был сух. Молотову показалось, что он испытывает удовольствие, излагая жалобы американца. Роль переводчика при Кагане избавляла его от рамок субординации и от ответственности за это. Пока они оба — и Каган, и Курчатов — необходимы, более того, незаменимы для наращивания военных усилий… Но однажды…
Но не сегодня. Он сказал:
— Если есть более быстрый способ извлечения плутония, чем использование заключенных в процессе извлечения стержней, пусть он ознакомит меня с ним, и мы перейдем на него. Если нет, то нет.
Курчатов заговорил по-английски. Каган ответил ему очень подробно. Курчатов повернулся к Молотову.
— Он сказал, что не стал бы конструировать реактор таким образом, если бы знал, что мы будем использовать заключенных для вытаскивания урановых стержней, которые перерабатываем в плутоний. Он обвиняет вас в нескольких несчастных случаях, подробности я не считаю нужным переводить.
«Но слушаешь с удовольствием». В сокрытии собственных мыслей Курчатов не был настолько умелым, как следовало бы.
— Пусть он ответит на мой вопрос, — сказал Молотов, — существует ли более быстрый способ?
После обмена мнениями Курчатов сказал:
— Он говорит, что Соединенные Штаты используют в таких процессах машины и механические руки с дистанционным управлением.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85


 Залыгин Сергей Павлович - Однофамильцы