от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Она смотрела сквозь него — видимо, заглядывая в будущее. От этого взгляда Нье занервничал: не видит ли она, как приказывает что-то ему?
Его улыбка сползла с лица. Если она будет прогрессировать с прежней скоростью, такая перспектива не кажется совсем уж невероятной.
* * * Топот конских копыт и стук железных шин двуколки всегда возвращали Лесли Гровса во времена до Первой мировой войны, когда эти звуки были обычными при перемещении из одного места в другое. Когда он отметил это, генерал-лейтенант Омар Брэдли покачал головой.
— Не совсем так, генерал, — сказал он. — В те времена дороги на удалении от городов не были замощены.
— Вы правы, сэр, — согласился Гровс. Он нечасто уступал в спорах кому-либо, даже атомным физикам, которые временами приходили скандалить в управление Металлургической лаборатории, но на этот раз должен был согласиться. — Я вспоминаю, тогда маленькие городки считали себя средними, а средние города — большими, если у них были замощены все пригородные дороги.
— Именно, — сказал Брэдли. — Ведь когда я был мальчишкой, а вас еще не было, никто и не знал ни об асфальте, ни о бетоне. Грунтовые дороги гораздо лучше для лошадиных копыт. Это было более легкое время во многих отношениях. — Он вздохнул, как любой человек средних лет, вспоминающий о днях своей юности.
Почти любой. Лесли Гровс был инженером до мозга костей.
— Грязь, — сказал он, — Пыль. Фартуки на коленях, чтобы не измазаться по уши, пока добираешься до нужного места. Навоза столько, что не отгребешь палкой. А сколько мух! Мне бы в то в старое доброе время — нормальный закрытый «паккард» на хорошем, ровном и прямом отрезке шоссе!
Брэдли хмыкнул:
— У вас нет уважения к старым добрым временам.
— К черту добрые старые времена, — сказал Гровс. — Если бы ящеры явились в старые добрые времена, они разметали бы нас на кусочки так быстро, что и не заметили бы.
— Не стану спорить. А уж выходить среди зимы из домика с двумя дырками и окошком в форме полумесяца было совсем не забавно. — Он наморщил нос. — А если подумать, то и в жару тоже было не лучше. — Он громко расхохотался.
— Да, генерал, к черту старые добрые дни. Нам и сегодняшних забот хватит.
— Он показал вперед, поясняя, что он имеет в виду.
Гровс никогда раньше не посещал лагеря беженцев. Конечно, он знал о них, но не больше. Он не чувствовал за собой вины: он делал очень много и еще сколько-то сверх того. Если бы не он, США к этому времени уже проиграли бы войну и уж точно не сидели бы почти как равные с ящерами за столом переговоров.
Но жизнь в лагерях легче не становилась. Гровс был защищен от тяжелой жизни тех, кто попал в жернова войны. Благодаря важности Металлургической лаборатории он всегда имел в достатке еду и крышу над головой. Большинство людей не были так удачливы.
О войне часто судят по кинохронике. Но в ней худшее обычно не показывают. Люди на экране — черно-белые. И вы не ощущаете их запаха.
Ветер дул им в спину, но от лагеря пахло так, как от многократно увеличенного домика, о котором вспомнил Брэдли.
Люди в кадрах кинохроники не бегут к вам, как стадо живых скелетов, с огромными глазами на лице, кожа на котором натянута, как на барабане, и с вытянутыми просящими руками.
— Пожалуйста, — звучало снова, снова и снова. — Еды, сэр? Денег, сэр? Чего-нибудь, что у вас есть, сэр?
От просьбы истощенной женщины у Гровса покраснели уши.
— Можем ли мы сделать для этих людей хоть что-то в дополнение к тому, что мы уже делаем, сэр? — спросил он.
— Не представляю, — ответил Брэдли. — Вода им подается. Но я не знаю, как снабжать их пищей, если у нас ее нет.
Гровс посмотрел на себя. Его живот был по-прежнему объемистым. Все, что поступало сюда, в первую очередь шло армии, а не беженцам и не жителям Денвера, работа которых не имела значения для военной машины. Этого требовал здравый, холодный, логический расчет. Рациональный, как он знал. Но быть рациональным трудно, в особенности здесь.
— Но ведь теперь перемирие. Как скоро мы начнем привозить зерно с севера? — спросил он. — Ящеры не станут бомбить товарные поезда, как они это делали раньше.
— Это так, — согласился Брэдли, — но во время наступления на город они превратили железные дороги в кашу.
Инженеры до сих пор стараются исправить положение. Но даже если поезда и пойдут, то возникает вопрос, где взять зерно. Ящеры до сих пор удерживают большую часть нашей хлебной корзины. Может быть, у канадцев есть запасы. Чешуйчатые ублюдки, похоже, не так сильно тряхнули их, как нас.
— Им нравится теплая погода, — сказал Гровс. — Есть места получше, чем север штата Миннесота.
— Вы правы, — сказал Брэдли. — Но наблюдать, как умирают люди, здесь, в центре Соединенных Штатов, это самое последнее дело, генерал. Никогда не думал, что доживу до дня, когда мы, для того чтобы доставить то малое, что можем, будем использовать вооруженную охрану против воров. И это ведь на нашей территории! А что творится в районах, которые ящеры удерживали последние два года? Как много людей умерло только потому, что ящеры и не подумали накормить их?
— Слишком много, — сказал Гровс. — Сотни тысяч? Должно быть. Миллионы? Меня это не удивит.
Брэдли кивнул.
— Если даже мы выдавим ящеров из США и они оставят нас на время одних
— это самое большое, на что мы можем надеяться, — какая страна нам достанется? Меня это очень беспокоит. Помните Хуай Лонг, отца Кофлина и технократов? Человек с пустым желудком будет слушать любого дурака, который пообещает ему трехразовое питание, а у нас таких людей множество.
Как бы иллюстрируя его слова, к лагерю беженцев подъехали три телеги, запряженные лошадьми. Люди в хаки и касках со всех сторон окружили телеги. Примерно у половины из них были автоматы, у остальных — винтовки с примкнутыми штыками. Волна голодных людей остановилась на приличном расстоянии от солдат.
— Трудно отдать приказ стрелять на поражение в голодающих людей, чтобы предотвратить разграбление ваших телег с продовольствием, — угрюмо сказал Брэдли. — Если я такого приказа не отдам, продовольствие получат быстрые и сильные, а больше никто. Не могу этого допустить.
— Да, сэр, — согласился Гровс, Под жесткими и внимательными взглядами американских солдат их штатские сограждане встали в очередь, чтобы получить по пригоршне зерна и бобов. По сравнению с этой пайкой суповые кухни времен Великой депрессии были пятизвездочными ресторанами с фирменными блюдами на голубых тарелках. Тогда еда была дешевой и простой, но ее было много — если только вы могли перебороть свою гордость и принять благотворительный дар.
Теперь же… Глядя на изгибающуюся змеей очередь, Гровс задумался. Он был так занят делом спасения страны, что высказанный генералом Брэдли вопрос никогда не возникал у него: какую же страну он спасал?
Чем больше смотрел он на лагерь беженцев, тем меньше ему нравился ответ, к которому он пришел.
* * * Впервые в жизни Вячеславу Молотову понадобились все силы, чтобы сохранить каменное выражение лица.
«Нет! — хотелось ему закричать на Иоахима фон Риббентропа. — Пусть все идет, как идет! Нам надо решить так много вопросов! Если ты нажмешь слишком сильно, то станешь жадной собакой из сказки, той, что бросила кость в реку, чтобы схватить ее отражение в воде».
Но германский министр иностранных дел поднялся на ноги и заявил:
— Польша была территорией германского рейха до того, как Раса пришла в этот мир, и потому должна быть возвращена рейху. Так сказал фюрер.
Гитлер всегда был очень похож на собаку из сказки. Он понимал только свои интересы, все остальное для него исчезало из реальности. Если бы он довольствовался миром с Советским Союзом, пока не покончит с Британией, он мог бы дурачить Сталина еще какое-то время и только потом неожиданно напасть и таким образом не ввязываться в войну на два фронта. Но он не стал ждать. Он не мог ждать. За СССР ему пришлось расплачиваться. Разве он не видит, что за ящеров придется расплачиваться куда страшнее?
Очевидно, что он этого не видит. Здесь находится его министр иностранных дел, выжимающий из себя слова, обидные для его противников-людей. Сказанные в адрес ящеров, гораздо более могущественных, чем Германия, эти слова поразили Молотова своим буквально клиническим безумием.
Через своего переводчика Атвар сказал:
— Это предложение неприемлемо для нас, потому что оно неприемлемо для многих других тосевитов, беспокоящихся об этом регионе. Оно только разожжет конфликт в будущем.
— Если вы немедленно не вернете нам Польшу, то это разожжет конфликт сейчас, — воскликнул фон Риббентроп.
Главнокомандующий ящеров издал примерно такой же звук, какой издает проколотая камера.
— Можете передать фюреру, что Раса готова испытать удачу.
— Я так и сделаю, — сказал фон Риббентроп и выскочил из зала заседаний в отеле «Шепхед».
Молотову захотелось побежать за ним и позвать его назад.
«Подожди, дурак!» — безмолвный крик отдавался в его голове.
Мегаломания Гитлера может утянуть на дно, где вскоре окажется Германия, и всех остальных. Даже страны, обладающие бомбами из взрывчатого металла и ядовитым газом, могут причинить ящерам всего лишь большие неприятности — пока не научатся доставлять это оружие дальше линии фронта.
Советский комиссар иностранных дел колебался. Может быть, наглое поведение Риббентропа означает, что гитлеровцы располагают таким методом? Он не верил в это. Ракеты их лучше, чем у кого бы то ни было, но настолько ли они мощны, чтобы забросить десять тонн на сотню, а может быть, и на тысячу километров? Советские ракетные специалисты заверили его, что нацисты не могут опередить их настолько .
А если они ошибаются… Молотов не задумывался над тем, что случится, если они ошибаются. Если немцы научатся забрасывать бомбы из взрывчатого металла на сотни и тысячи километров, то они с одинаковым успехом смогут бомбить и Москву, и ящеров.
Он переборол свое нарастающее возбуждение. Если бы у нацистов были такие ракеты, они не были бы такими настойчивыми в вопросе с Польшей. Они могли бы запускать свои бомбы из Германии и затем захватить Польшу просто на досуге. На этот раз ученые, пожалуй, правы.
Однако… Гитлер в своих действиях руководствовался скорее эмоциями, чем здравым смыслом.
Что, если нацистская доктрина — всего лишь извращенная романтика? Если вам чего-то хочется, это означает, что вещь должна стать вашей, а это, в свою очередь, означает, что у вас есть право — и даже обязанность — пойти и забрать ее. А если кто-нибудь имеет наглость сопротивляться, вы растопчете его. Имеет значение только ваша воля.
Но если человек ростом в полтора метра и весом в пятьдесят килограммов захочет того, что принадлежит человеку ростом в два метра и весящему сто килограммов, и попытается взять это, результатом будут его расквашенный нос и выбитые зубы — независимо от силы желания. Гитлеровцы этого не поняли, хотя нападение на Советский Союз должно было их чему-то научить.
— Заметьте, товарищ адмирал, — сказал Молотов, — что уход германского министра иностранных дел не означает, что остальные участники переговоров отказываются обсуждать с вами остающиеся расхождения.
Яков Донской перевел эти слова на английский, Уотат — на язык ящеров.
Если повезет, то чужаки втопчут гитлеровцев в грязь и избавят СССР от большой проблемы.
* * *
— Ягер! — закричал Отто Скорцени. — Тащи сюда свой тощий зад. Надо кое о чем поговорить.
— О чем с тобой говорить, кроме твоих манер медведя, мучающегося зубной болью? — парировал Ягер.
Он не поднялся с места. Он был занят штопкой носка, и это была трудная работа, потому что приходилось держать его дальше от лица, чем он привык. За последнее время он стал более дальнозорким. Рано или поздно человек рассыпается, даже если его и не подстрелят. Это происходит само собой.
— Извините меня, ваше великолепное полковничество, милорд фон Ягер, — сказал Скорцени, наполняя свой голос густым сахарным сиропом, — не будете ли вы так милостивы и благосклонны, чтобы удостоить вашего покорного и послушного слугу кратчайшим отрезком вашего драгоценнейшего времени?
Ругаясь, Ягер поднялся на ноги.
— Знаешь, Скорцени, а мне больше понравилось: «Тащи сюда свой тощий зад».
Штандартенфюрер СС хмыкнул.
— Я так и думал. Идем. Прогуляемся немного.
Это означало, что у Скорцени есть новость и он не хочет, чтобы ее услышал кто-то еще. И она предположительно означает, что где-то должен разверзнуться очередной ад, причем, скорее всего, прямо здесь. Почти плачущим голосом Ягер протянул:
— А мне так нравилось перемирие.
— Жизнь трудна, — сказал Скорцени, — и наша работа состоит в том, чтобы делать ее еще труднее — для ящеров. Твой полк ведь все еще силен, правда? Как скоро вы можете быть готовы врезать нашим чешуйчатым приятелям в рыло?
— Мы отправили примерно половину «пантер» в ремонтный центр для восстановления, — ответил Ягер. — Топливопроводы, новые люки для башен, прокладки топливных помп… Мы воспользовались перемирием, чтобы заменить все, что успеем, но поскольку оно продлилось, мы стали ремонтировать все остальное. Никто не говорил мне, что оно будет нарушено.
— Я тебе говорю, — сказал эсэсовец. — Сколько времени нужно группе, чтобы выйти на полную боевую готовность? Вам ведь нужны эти «пантеры», так ведь?
— Да, пожалуй, — ответил Ягер. — Они вернутся через десять дней — или через неделю, если кто-то, умеющий раздавать затрещины, навалится на ремонтников.
Скорцени закусил губу.
— Доннерветтер! Если я насяду на них как следует — как думаешь, за пять дней танки вернутся на фронт? Это мой крайний срок, и у меня нет возможности нарушить его. Если к этому времени «пантер» здесь не будет, ты, старик, двинешься без них.
— Двинусь — куда? — спросил Ягер. — Почему ты мне приказываешь? В смысле почему ты, а не командир дивизии?
— Потому что я получаю приказы от фюрера и от рейхсфюрера СС, а не от генерал-майора в жестяной каске, командующего ничтожным корпусом, — самодовольно ответил Скорцени. — Вот что произойдет, как только вы будете готовы выступить, а артиллеристы займутся своим делом: я взорву Лодзь к чертовой матери, а вы — и все остальные — наброситесь на ящеров, которые будут стараться понять, что произошло. Другими словами, война возобновляется.
Ягер подумал, попало ли его сообщение евреям в Лодзи? Если так, интересно, смогли они отыскать бомбу, которую эсэсовец спрятал где-то там? И главное:
— Что сделают ящеры, если мы взорвем Лодзь? Они отвечали городом на каждую бомбу, которую мы взрывали в ходе войны. Сколько городов они разрушат, если мы применим такую бомбу, нарушив перемирие?
— Не знаю, — ответил Скорцени. — Я знаю, что никто не просил меня беспокоиться по этому поводу, а потому и не собираюсь. У меня есть приказ взорвать Лодзь в ближайшие пять дней, так что целая толпа длинноносых жидов улетит в небо вместе с ящерами. Мы научим ящеров и тех, кто к ним подлизывается, тому, что мы слишком страшные, чтобы препятствовать нам.
— Если взорвать евреев, то чему это научит ящеров? — Ягер почесал голову. — Почему ящеры станут беспокоиться о том, что случится с евреями?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85


 Танидзаки Дзюнъитиро