от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Следствие ведут ЗнаТоКи – 8

«Свидетель»: АСТ, Олимп; Москва; 2001
ISBN 5-17-008033-6, 5-8195-0494-1

Ольга Лаврова, Александр Лавров
Побег
Однажды Знаменский смеха ради подсчитал, сколько вре­мени он провел за решеткой. Вышло, что из двенадцати лет ми­лицейской работы – года три, если не три с половиной. На нарах, ко­нечно, не спал, но отсидел-таки по разным тюрьмам.
Таганку, по счастью, застал уже в последний момент. Она угнетала даже снаружи: от голых, откровенно казематных стен за версту несло аре­стантским духом, безысходной тос­кой. Внутри было, понятно, того хуже, особенно к вечеру, в резком свете прожекторов. И все радова­лись, когда Таганку начали крушить и крушили (долго – не панельный дом сковырнуть), пока не обратили в грязный пустырь.
Но она осталась королевой уго­ловного фольклора («Таганка, все ночи, полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня…» и т. д.). Почему бы, кажется, не «воспеть» Матрос­скую Тишину или Пересыльную, прятавшуюся в путанице железнодорожных и трамвай­ных отстойников? Или добротную Бутырскую крепость, в которой, к слову, содержали еще Пугачева? Ан нет, символом неволи утвердилась вонючая Таганка. (А в ны­нешние времена это самое «зачем сгубила» возвели в ранг эстрадной песни под электронный визг и гром. Ну да ладно, не о том речь).
Тех, кто «сидел за Петровкой», чаще всего помещали в Бутырку. Официальное название – «следственный изо­лятор». Доехать туда было просто – практически центр города; тюремная стена замаскирована от прохожих жи­лым домом, так что и морально легче – нырнул в невин­ный с виду подъезд, в руке портфельчик. Кто знает, что там у тебя набито в портфельчике?
Сегодня Знаменский был даже с «дипломатом», по­тому что папочку вез тоненькую, почти невесомую. На­чальство подкинуло для отдохновения после многомесяч­ного изнурительного дела пустяковое происшествие. Ему бы нипочем и не попасть в кабинет серьезного следовате­ля, но заявители, они же потерпевшие, подняли бучу, что совершен чуть ли не теракт против представителей власти, и областной милицейский работник, спасаясь от их давления, сплавил «теракт» в Москву.
А всего-то и было, что на строительстве дороги бульдозерист зло подшутил над прорабом: во время со­вещания придвинул его будку к самому краю карьера, так что вылезти нельзя и даже ворохнуться внутри бояз­но – как бы не покатиться вниз. Полчаса, проведенные высоким совещанием в этой ловушке, показались ему за сутки.
После банды уголовников, сплошь рецидивистов, ко­торыми Знаменский до того занимался (грабители, на­сильники, сбытчики краденого, наводчики), бульдозе­рист Багров явился для него сущей отрадой.
Родился и до сорока пяти лет прожил он в небольшом по нынешним меркам городе, имевшем некогда важное торговое и политическое значение и славную историю. Багров этой историей интересовался, гордился, ею под­питывал врожденное чувство собственного достоинства, своей человеческой ценности.
Исконно русским духом веяло от высокой плечистой его фигуры, крупной головы, сильно и четко прорисо­ванного лица. Приятно было слушать говор, не испорчен­ный ни блатными словечками, ни столичным жаргоном, замешанным на газетно-телевизионных штампах, отго­лосках модных анекдотов и иностранщине.
Глаза смотрели прямо, порой вызывающе, но на дне их таилась слабость. Воля была надломлена многолетним пьянством. И жаль становилось недюжинную натуру, без толку тратившую и понемногу утрачивавшую себя.
В тюрьме Багров томился чуждым ему обществом сокамерников, а особенно остро – бездельем. К Знамен­скому с первой встречи расположился дружелюбно, охот­но «балакал» обо всем, но сердца не распахивал и никог­да не плакался в жилетку…
Торопясь с уличного пекла в проходную Бутырки, Знаменский увидал впереди грустную сутуловатую спину пожилого адвоката Костанди, которому по совету Пал Палыча жена Багрова поручила защиту. Адвокат был не­казист, не блистал красноречием, но в суде разгорался столь трогательной жаждой обелить, отстоять, выгоро­дить обвиняемого, что часто добивался успеха. Какой-нибудь поскользнувшийся юнец или шофер, ненароком сбивший пешехода, или ревнивый муж, пересчитавший ребра сопернику, – все они находили в Костанди пла­менного и искреннего заступника. Говорили, что настоя­щих злодеев он защищать ни разу не брался, ни за какие богатые гонорары.
Костанди предстояло познакомиться с Багровым, Баг­рову – с адвокатом, и им обоим – с материалами след­ственного дела.
Унылый носатый Костанди Багрову не понравился. Два раза он переспросил фамилию, недоуменно пожал плечами.
– Я грек, – тихо пояснил адвокат. – Русский грек.
– Ладно, на здоровье, – нехотя согласился Багров. Процедура ознакомления с делом заняла рекордно короткое время. Комментировать что-либо Багров не желал, ходатайств никаких не заявил. Адвокат тоже не просил о дополнении следствия, но, задумчиво вглядываясь в кли­ента, адресовался к Знаменскому (поспособствуйте, мол, налаживанию контакта, ведь вы с обвиняемым, я вижу, на дружеской ноге):
– Мне было бы легче строить защиту, если бы я полнее представлял поведение Багрова в быту, обстанов­ку в семье и прочее.
– Не любит он распространяться о себе, – отозвался Знаменский.
– Не люблю, – подтвердил Багров. – Характеристика на меня с места жительства есть. Пьяница и хулиган. Недавно по заявлению жены трое суток отсидел, потому как посуду дома переколотил и соседку обхамил да обла­ял. И хватит. Нутро напоказ выворачивать – совершенно не к чему.
После краткой паузы адвокат начал складывать свои бумаги.
– Всего доброго.
Вздохнул и вышел. Знаменский – следом: потянуло извиниться за Багрова и посоветовать подробно побесе­довать с его женой. Но Костанди опередил советы:
– Интересный какой человек. Очень несчастный… Мне повезло.
Знаменский с симпатией пожал узкую горячую руку. Адвокатов он, честно говоря, недолюбливал – в целом. Хотя многих уважал. Но подобные Костанди попадались редко.
– Защитники, полузащитники… – процедил Багров, когда Знаменский вернулся в кабинет. – От кого меня защищать, Пал Палыч? От меня самого если. А на суде все будет аккуратно, ясней ясного. Наломал дров – из­воль к ответу.
«На суде Костанди тебя, невежу, удивит, – усмехнул­ся про себя Знаменский. – Будет время – приду послу­шать».
Он убрал папку с делом, сунул в карман авторуч­ку, давая понять, что официальная часть разговора за­кончена.
– Ну, вот и все. Багров… Так и простимся?
Тот понял, что следователь ждет откровенной испове­ди, но навстречу не пошел:
– Сам горюю, гражданин майор. Я от вас худа не видел.
– Вот вы меня напоследок и уважьте.
– Чем?
– Расскажите все по правде. Не для следствия, след­ствие закончено. Мне лично.
Багров улыбнулся большим ртом.
– Что же, завсегда приятно вспомнить… На Выхина, вы знаете, я большой зуб имел. Ну и порешил: устрою ему пятиминутку по-своему! Только он бригадиров собрал, я прицепил его прорабскую будку к бульдозеру – и прями­ком ее к котловану. Развернул аккуратненько и поставил на самый край. В окошко не пролезешь, а в дверь – это с парашютом надо. Страху они хлебнули – будь здоров! Еще немного, и могли загреметь…
– Я же не о том, Багров, отлично понимаете. Дрему­чая вы для меня душа. Может, рассчитывали остаться безнаказанным?
– Да что я – маленький?
– Не похоже. Тем более не верю я вашим объяснени­ям. Всерьез ненавидели прораба Выхина?
– Для вас лично? Конечно, Выхин – просто так себе, вредный человечек. Куда его ненавидеть!
– Вот видите, концы с концами и не сходятся. Знали, что придется расплачиваться, и все-таки устроили ку­терьму! А вдруг бы грунт действительно пополз?
– Там пенек еловый я приметил, – подмигнул Баг­ров, – он держал. А вообще вся затея сглупа.
– Я примерно представляю себе, что такое дурак. Картина иная.
– Спасибо на добром слове… Ну, может, со зла. Этак вдруг наехало… Сколько б ни врали, а русский человек работать умеет. Если пользу видит. Но когда дорогу кладем абы как, ради квартальной премии начальникам – захо­чешь работать? И во всем сущая бестолковщина. Круглое велят носить, квадратное катать. Гравий с бетоном – на сторону. Лет через пять от трассы одни ухабы останутся. А, что толковать!..
– И приписки небось.
– Да где без них, Пал Палыч? На приписках нынче земля стоит.
Оба помолчали. Вроде и вязался откровенный разго­вор, но ответа на вопрос Знаменского не было.
– Однако, Багров, не Выхин же придумал круглое носить, квадратное катать. Он вот удивляется: понятия, говорит, не имею, чего на меня Багров взъелся!
– Тогда одно остается – спьяну накуролесил.
– Думал я, – серьезно и как бы советуясь с Багро­вым, проговорил Знаменский. – И опять не выходит. Уж очень точно вы с этой будкой: поставили тютелька в тютельку над котлованом. Еще бы сантиметров трид­цать – и ау.
– Это да, – с гордостью кивнул Багров. – Сработано было аккуратно.
– И непохоже, что вы хоть теперь раскаиваетесь.
– А чего раскаиваться? Потеха вышла – первый сорт! Вы бы поглядели на Выхину рожу! Он ведь о своем авторитете день и ночь убивается, и вдруг такая оказия!
– Так, – все силился протолкаться к правде Знамен­ский. – Не спьяну, значит. Да и выпили вы по вашим меркам не очень.
– Грамм двести и пивка. Бывало, чтоб забыться, втрое больше принимал, и то не всегда брало.
– Багров, от чего забыться? Расскажите, право. Вам теперь долго-долго не с кем будет поговорить.
Багров крепко, кругами потер лицо; стер наигранное веселье. Взгляд отяжелел, налился тоской. Он упер его в пол.
Неужели так и уйдет неразгаданный? Костанди ска­зал «очень несчастный». Он что-то учуял особое. А Зна­менский не понимал… Нечего делать, не всякое любо­пытство получает удовлетворение. Кнопка под рукой, пора вызывать конвоира.
Но Багров вдруг вскинул голову и спросил быстро, боясь, видно, передумать:
– Вы, Пал Палыч, женаты?
– Нет пока.
– Считайте, повезло.
– Да?.. – вот уж чего тот не ждал. – Мне ваша жена показалась чудесной женщиной. И она так тяжело пере­живает…
Багров оживился:
– Переживает? Вот и распрекрасно! Пусть пережива­ет. А то вздумала меня тремя сутками напугать!
– Ну и ну… – опешил Знаменский.
Понял он наконец: Багров решил «доказать» жене. Виданное ли дело?! Ну была бы мегера, а то женщина редкостная, светлая какая-то. Да и красивая – тихой, страдательной красотой. О муже говорила просто и грус­тно, и ни слова осуждения. И ей-то в пику навесить себе срок?..
– Выходит, назло своему хозяину возьму и уши отмо­рожу?
– Ничего, мои уши крепкие. А ей урок на всю жизнь. Все я был, видите ли, нехорош! Ну, пил, и что? Под заборами не валялся, всегда на своих ногах приходил.
– Неотразимый аргумент! Вы, по-моему, изрядный самодур, Багров.
– Такой уродился. И давайте, Пал Палыч, без педаго­гики. Еще не хватает про печень алкоголика и прочее. Дома уже вот так! – показал ладонью сколько достал выше головы. – Как мужа с работы надо встретить? Первое дело – лаской. А она? Опять, говорит, приложился. И всех слов. Шваркнет на стол яичницу с колбасой! губы в ниточку – и на кухню, посудой греметь… Сижу, жую… Дочка в учебники ткнулась, будто меня вовсе нету. Иной раз плюнешь – и спать. А то посидишь-посидишь в такой молчанке, да и грохнешь кулаком об стол! Будет кто со мной говорить или нет? До какой поры мне ваши затылки разглядывать, так вас перетак?! Дочка в слезы, а у этой наконец язык развяжется – совестить начинает. Тут уж одно средство: шапку в охапку и в пивную. До закрытия.
Знаменский отчетливо представил описанную картину. Что с таким поделаешь? Пьяница в своих глазах всегда прав.
– Выходит дело, не повезло с женой. А на мой взгляд… Я ведь человек посторонний, выгоды нет вашу жену хвалить. Но что хотите, а Майя Петровна очень милый обаятельный человек.
– И на трое суток меня закатала – тоже обаятельная? Чтоб между мужем и женой милицию замешивать, это… Век не прощу! Нашла чем меня взять! Меня, Багрова! Да я три года отсижу – не охну! А она пускай вот теперь попляшет без мужа, авось прочухается!
– У меня от вашей логики аж зубы ноют… То, что вы сделали, Багров, нелепо! Понимаете? Дико и нелепо!
– Нелепо? Не-ет, гражданин Пал Палыч. Оригинально – согласен. Но тут большой расчет! Вот отсижу, вернусь, жизнь покажет…

* * *
Жизнь доказала через шесть месяцев после приговора.
В суде Костанди нарисовал трагический облик человека, не нашедшего в жизни применения своим богатырским силам и так далее, и Багрову дали минимально – два года.
Четверть срока истекла, и Багров снова ворвался в неспокойный быт Петровки.
Тот февральский день начался для Пал Палыча труд­но: с посещения одного из райотделов милиции, где он просил о снисхождении к подследственному. Впечатле­ние от разговора осталось тягостное.
Не раз они с Кибрит и Томиным (да и с другими коллегами) замечали, что некоторые люди и дела поче­му-то «прилипают» и тянутся за тобой десятилетиями. По-разному, конечно. То пылящееся в архиве дело об­наружит вдруг «метастаз», разросшийся из маленькой твоей давнишней недоработки. То все натыкаешься и натыкаешься на какого-то человека – сначала он свиде­тель, потом потерпевший, потом родственник подслед­ственного, а потом, бывает, и сам подследственный. Тут уж, кажется, конец бы: разобрался с ним, передал ма­териалы в суд, и унесла его судьба. А он отсидит и опять появляется на твоем пути – свидетелем, потерпевшим, подследственным. Просто подшучивает жизнь или чему-то тебя научить стремится – не разберешь…
На сегодняшний визит Знаменского понудил теле­фонный звонок из прошлого. Звонивший назвал себя – Чемляев. Фамилия помнилась Знаменскому, голос был неузнаваем: старый, слабый и жалобный. А когда-то он гремел, полный праведного негодования. То был голос бескомпромиссного борца.
С Чемляевым Знаменский близко столкнулся, когда вел дело крупной автобазы. Следователь, который начал его, пошел на повышение, и Знаменскому передали груды папок, завалившие стол и стулья. Тут содержались путевые листы за несколько лет на добрую сотню машин, а также неисчислимое множество всяких других докумен­тов, которыми занимались матерые ревизоры.
Выводы их не оставляли места сомнениям. Все мно­голетнее преуспеяние грузовой автобазы престижного ведомства целиком основывалось на жульничестве. Ма­шинам приписывалось несусветное количество якобы перевезенных грузов на нереальные расстояния. А так как показатели работы измерялись в тонно-километрах (т. е. сколько тонн и на какое расстояние перевезено), то шоферам и дирекции полагались отличные премиальные.
Неизрасходованный же бензин через несколько «своих» автоколонок тек «налево», а чаще – чтобы уж вовсе без хлопот – просто варварски сливался в кюветы.
Бунт на базе против подобных трудовых успехов подняли несколько шоферов во главе с бывшим танкистом Чемляевым, горевшим, бежавшим из плена и не боявшимся никого и ничего. Он-то и добился наконец возбуждения уголовного дела против руководства автобазы.
Прав он был и по-человечески и юридически, всяко.
Но прав был и главный его противник – директор автобазы Дашковцев.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
 Куприн Александр Иванович - Игрушка