от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Следствие ведут ЗнаТоКи – 1

«До третьего выстрела»: АСТ, Олимп; Москва; 2001
ISBN 5-17-010468-5, 5-8195-0474-7
Ольга Лаврова, Александр Лавров
Черный Маклер
Горчица засохшая, угрюмо по­черневшая. Сосиски комнатной температуры. Пиво тоже. Может, стоило взять котлеты? Впро­чем, остывшие котлеты, пожалуй… Ладно, обойдемся.
Соседи по столику вяло переби­рали футбольные новости и завидо­вали его аппетиту. Самим есть не хотелось – сказывались вчерашние обстоятельства. Вчера было воскре­сенье, позавчера, соответственно, суббота. Словом, понятно.
Он легко поддерживал разговор, называя их по имени, как и они его, со второй минуты знакомства. Он был тут на месте, в этой забегаловке. Открытый, незамысловатый.
Не найдя облегчения в пиве, ста­ли скидываться.
– Саш?
Отрицательно мотнул головой. Сбегали, откупорили, освежи­лись, беседа потекла живее.
– Жалеть будешь! – предрекли ему, давая последний шанс одумать­ся и примкнуть.
– Мне в суд, – кивнул он за окно: как раз напротив лепилась вывеска сбоку облупленной двери.
Зачем в суд, не спросили. По своей воле в суд не ходят. Поцокали языками, выпили «за благополучное разреше­ние». Жалко, такой свой парень.
А свой парень был на редкость широкого профиля. Возле гостиницы выглядел, как фарцовщик, у комиссион­ного, как спекулянт, в белом халате – медицинское све­тило, в синем – грузчик. Без лицемерия. Разве хамелеон лицемерит? Таково условие существования. Весной на кладбище его тоже приняли за своего парня. Среди крестов и надгробий властвовала полууголовная кодла: не нравятся наши цены, неси усопшего до дому, пока денег не нако­пишь. Отрадой были редкие похороны со священником. Тут могильщики оказывались как-то ни при чем. Приту­лятся на земле поодаль и в глухом смятении наблюдают строгий обряд. Молитвенные слова нараспев мутили им душу, пробирали до печенок. После таких похорон завязы­вались особо лютые пьянки и драки. Одному истерику он после «Со святыми упокой» своротил скулу за «жидовскую морду». Еврейской крови в нем не было, а то бы скулой не ограничился. Врезал с интернациональной платформы. Вообще-то, драк боялся, как всякий оперативник, потому что не мог всерьез дать сдачи. Задержанный предъявит синяк тюремному врачу, и покатят на тебя телегу. Правда, и в камере может нарочно набить шишек и повесить их на тебя. Но истерику он врезал и почувствовал облегчение. А то уже ржаветь начал, как некрашеная оградка…
Да и оградок он вдосталь накрасил, и могил покопал, покуда не узнал, у кого из кладбищенских отсиживаются два мужика, взявших в соседней области кассу. Пил тогда безотказно всякие напитки, не до капризов было: мужи­ки сторожа порешили.
Старые мастера сыска (он еще застал некоторых) накрепко вдолбили, что это тебе не театр – одну сцену не дотянул, зато в следующей блеснул. В службе един­ственная фальшивая интонация, невыверенный жест – и, может случиться, нет тебя или товарища.
Соседи совсем поправились, принялись за еду, обра­тились к темам производственным. Не иначе, сослужив­цы. Ага, воронок к судебной вывеске подъехал. Пора. Он доел сосиски, пожал протянутые руки и покинул свою позицию (спиной к стене, лицом к двери, как всегда и везде).
Пересекая улицу, прикидывал. Дело хозяйственное. Не сенсационное. Значит, народ в зале состоит из родни да косвенно причастных. От себя – человека посторонне­го – надо чем-то простеньким отвести нежелательное внимание. Может, он ждет встречи с кем-то… на часы поглядывает… или любопытствует насчет судьи: за что тот цепляется, какие любимые мозоли… Да, именно его ин­тересует судья, потому что предстоит собственный про­цесс. Тогда и в перерыв есть о чем перемолвиться. Это лучше. Если не напорешься на кого-нибудь, с кем стал­кивала работа. Ну, тут он среагирует первым, обычно автоматика зрительной памяти не подводила. Сигнал «я его видел там-то» выдавался сразу.
Тесными кучками свидетели. В первый день их вряд ли будут вызывать. Но толкутся. То снаружи – увидеть своих, когда доставят в автозаке. Теперь подкарауливают мо­мент, как по коридору поведут.
Дверь открыта. Он приостановился на пороге, охватил взглядом зал. Не взглядом опытного сыщика, нет. Тако­вым не обладал. Вернее, сумел с превеликим трудом от него избавиться. Опытный преступник определяет опыт­ного сыщика (они говорят – срисовывает) как раз по взгляду. Простой человек смотрит без этой короткой фо­тографирующей задержки на каждой фигуре, без расши­рения-сужения зрачков, без запоминающего движения по кругу.
Так что смотрел он с порога взором скользящим, неинтересующимся, почти тусклым. Сигнал поступил один – от адвокатского стола. Долгоносый, узкогубый и безбровый блондин. Факторов. В прошлом судья. Из-за темной истории, припахивавшей взяткой, удален с должности. Чтобы бывший адвокат сделался судьей или следователем, такого не бывает. А вот наоборот – пожалуйста.
Сядем скромненько в заднем ряду. Не из-за Факторова. Он-то не знает, кто вошел – капитан Томин. Томину его показали недавно издали. К слову пришлось.
Полезная штука автоматика, только требует длитель­ной отладки. Началось, как игра на первом курсе юрфака. Профессор по уголовному праву посоветовал трениро­вать наблюдательность. Прошел мимо витрины магазина, зыркни через плечо, а дома нарисуй на бумажке, где что расположено. Позже, естественно, проверь. Бегло загляни в аудиторию и перечисли, кто с кем сидит. Студенты месяца четыре состязались в этом занятии, он побеждал и нахально полагал, что с памятью у него отлично. Но вдруг еле признал парня, с которым разок подрался. Правда, в доисторические времена, еще в Киеве.
Пойманный после лекции профессор покосился сверху выпуклым оком в седых ресницах (был он очень высок и худ) и объяснил все научно – про кратковре­менную память и долговременную, про то, как перево­дить впечатления из первой во вторую. Выработался но­вый тренинг: несколько раз в неделю на ночь неожидан­но для себя самого объявлять ревизию. Вспомнить всех подряд, с кем сегодня хоть коротко встречался. Сначала последовательно, с внутренним проговариванием, кто есть кто, затем еще раз, уже в обратном порядке, быстро «листая» перед мысленным взором только лица, лица, лица, считываемые, как с фотографии, – без имени, без голоса, без жеста. Круговерть их укачивала, усыпляла, похоже, продолжаясь и во сне и позже, уйдя куда-то ниже порога сознания.
Не забывать с годами сделалось привычкой и стоило половины университетской премудрости. Каждый уви­денный человек мгновенно отсылался в хранилища памя­ти. Уж что там творилось: целиком его облик прогонялся сквозь «картотеку» запечатленных образов или в кишении отдельных примет происходило сличение глаз, носов, подбородков, ушей, но ответ был готов почти одновременно с запросом – прошагал навстречу такой-то, мель­кнул в проехавшей машине такой-то.
Тщедушный Факторов шевелит узкими губами, пере­говаривается с другими адвокатами. За шумом публики не разберешь о чем. Кстати, прежде работал в этом же суде. Восседал на возвышении, на одном из тронов с гербами. Всегда они Томина раздражали. Понимай – храм право­судия. А напротив зала – сортир без лампочки. Ладно, минюст очень беден, самое нищее ведомство. Все пыль­ное, обшарпанное, на окнах тряпочки, об которые руки вытереть побрезгуешь. Ладно. Но как ихним сортиром пользоваться? Не затворяя дверь? Уж лампочку-то могли бы… Вроде пора начинать. Ага, топают голубчики под конвоем.
Томин в расследовании дела не участвовал. Но обви­нительное заключение можно не слушать, Паша дал ему прочесть. Обычная расхитительская механика. Только пункт 16-й претендовал на остроумие замысла. Районная газовая контора направляла предприятиям резко завы­шенные счета за пользование газом. Кому придет в голову проверять подобную оплату, тем более по «безналичке»? А контора полученные деньги переводила (тоже по «без­наличке») магазину хозтоваров за якобы постоянно при­обретаемое оборудование. И уж в хозтоварах лишние тысячи изымались из кассовой выручки.
Дальние вязались узлы на одной веревочке. Если б Паша сумел доказать все, что подозревал, на скамье подсудимых сейчас царила бы форменная давка. А так, просторно сидели, впятером-то. Их фотографии Томин видел вместе с обвинительным. Типичные деловые люди с физиономиями служащих среднего круга.
Откуда-то еле различимо долетали упрямые гаммы. В распахнутые весной и летом окна зала имени А. Я. Вы­шинского тоже долетали гаммы и вокализы. Подумать только, был такой зал – «им. Вышинского». Двусветный, главный на факультете. А рядом консерватория. В те годы у кого имелся блат – шли в Институт международных от­ношений. У кого не имелся – в юридический. То есть, конечно, шли и в другие. Кто силен в физике-математи­ке – двигали в технари. А из гуманитарных эти были престижней, что ли. Иных просто устраивало наличие военной кафедры (не брали в армию). Разные учились люди на юрфаке, разные и учили. «Откройте алфавитный указатель кодекса на букве «ж», – командовал человек в сером мундире с четырьмя генеральскими звездами. – Найдете ли вы слово «жалость»? Нет, не найдете!» Впро­чем, даже тогда он коробил.
Однажды перед лекцией прямо-таки испарился демократичнейший доцент Польский. Позволил себе ум­ствовать о различиях в построении верховной власти в странах социализма. И уже без Польского в 53-м общий митинг студентов и преподавателей возбужденно про­кричал «ура!» ликвидации Берии и его окружения: Мер­кулова, Абакумова, Рюмина.
Когда Томина, как многих его сокурсников, распре­делили в милицию (кадры принялись обновлять), насту­пил уже канун 56-го. Брезжили иные времена.
Что-то изменилось. Да, гаммы умолкли. А судья про­должает читать заключение. Никого оно не волнует. И меньше всего – Шахова. Если б даже Паша не говорил, легко было угадать, что он главарь (или «паровоз»). По некоей высокомерности в осанке. По нежной округлости щек, может быть. Что за блик перебегает туда-сюда в сумраке скамьи подсудимых? Томин пошарил глазами – откуда? Вон откуда, от противоположного дома. Ветер там пошевеливает открытую форточку, а здесь зайчик играет, заставляет Шахова сыто смаргивать. Ловит его Шахов, подставляет лицо под отраженный свет солнца. Что ему слушать обвинительное. Он уже перебрал его по словечку. С Факторовым перебрал. Это сразу ясно, кто кого защищает. Стоит подсудимому появиться, адвокат обменивается с ним безмолвными любезностями. Но все-таки судят Шахова в первый раз. На горизонте прилич­ный срок, а ему под пятьдесят. Редко кто способен рас­слабиться в подобной ситуации.
«Как следует из показаний всех обвиняемых, руково­дителем преступной группы и координатором ее дей­ствий являлся Шахов. Том первый, лист дела 16-й по 26-й, 54-й по 60-й…» Скучища. Предложи кто-нибудь Томину высидеть такой процесс, он бы его послал на все буквы. Но Паша сказал:
– Сулились, что там случится нечто. Тогда хотелось бы не с чужих слов.
– Очень надо?
– Надо.
А сам, видите ли, уехал в командировку.
Нечто началось часов в пять пополудни.
– Подсудимый Шахов, с обвинительным заключени­ем вы были ознакомлены в положенный срок?
– Спасибо, да.
– Признаете себя виновным?
– Нет, я арестован незаконно и ни к чему не причастен.
С каким достоинством произнесено-то! Судья слегка дернулся, но продолжал задавать обязательные вопросы:
– Подсудимый Преображенский…
Преображенский, наряженный в переданные из дому обноски, вскочил за барьером, как на пружине.
– Признаю. Виновен, даже вдвойне! Во-первых, сам. Во-вторых, оклеветал Шахова, поскольку…
– Садитесь, – хмуро остановил судья.
Та-ак. Процесс разваливался на глазах.
– Шахов Михаил Борисович отношения не имел…
– Оговорили…
– Подлинным организатором являлся бухгалтер Шутиков, – это последний обвиняемый, пудов на восемь экземпляр, озвученный козлиным тенорком.
Судья пытался урезонить:
– На предварительном следствии вы утверждали… Показания с ваших слов записаны верно?
– Совершенно верно, гражданин судья.
– Вы их подтверждаете?
– Нет, – колыхнулись пуды за барьером. – Раньше мы Шутикова выгораживали, но раз он скрылся, нету расчета. Мы тоже свою честность имеем!
Ишь, паскуда! В один голос. Недурной Паше подарочек.

* * *
У Томина своих дел было предостаточно, и он еще в тот день изрядно побегал. Инспектора угрозыска ноги кормят. Есть такая птаха в наших краях, которая всю жизнь ходит пешком и вместо перелета по осени бежит несусветно далеко. Томин порой, забегавшись, чувство­вал себя подобной птахой. Названия он не помнил, птиц можно не запоминать.
А вечером покемарил. Предстояло ночное дежурство, и отдых считался служебно-обязательным. Кто этим пре­небрегал, подчас оказывался неспособным сохранять бы­строту реакции до утра, а то и с захлестом на следующий день.
Как-то перед рассветом на заводе имени Войтовича застрелили начальника караула и забрали из сейфа шесть пистолетов с патронами. А случилась данная заварушка накануне праздничного парада. Начальство, разумеется, в поту. Не то чтобы всерьез ждали терактов, ну а неровен час – с кого шкуру спустят? Примчавшиеся на место оперативники правильно рассудили, что тут сработал парень, недавно принятый в военизированную охрану. Рванули к нему домой, но от нервов и спешки до того были всполошенные, что не сообразили проверить, цела ли вся его одежда. И полные сутки разыскивали по городу парня в ватнике и кепке (как он на завод ходил). Потом постовой на привокзальной площади сцапал его, обве­шанного оружием, просто сам не зная почему, по вдох­новению. И был тот в сером плаще и вязаной шапочке. Так что операм досталось крапивой по заду, и много они кручинились, что до дежурства кто в гостях веселился, кто белье стирал в угоду жене.
В двенадцатом часу Томин сидел на вечно кожаном казенном диване в дежурной части Петровки, 38, и играл в шахматы. Кудлатый следователь Орлов шуршал рядом газетой. В соседней комнате разгоняли сон, сража­ясь в пинг-понг.
– Противная лошадь, – пожаловалась Зина на томинского коня, удачно вторгшегося в ее позицию. – Как мне ее отсюда выгнать?
Орлов – прокурорский кадр, таявший от Зининых рыжих марсианских глаз – рискнул помочь.
– Я бы вот… – показал он, как ходить.
– А я тогда так, – парировал Томин, прописав в воздухе пальцем великолепный бросок ферзя.
– Тоже мне, советчик, – покосилась Зина. – Шу­рик, зачем ты рвешься к победе над слабой женщиной?
– Я просто голодный.
– А ужинал?
– Два азу – и ни в одном глазу.
– Жениться надо.
– Перестань меня трудоустраивать.
– Зато жевал бы сейчас домашние бутерброды.
В обычное время о бутербродах заботилась мать. Но у нее двухмесячные каникулы на родине, в Киеве: Зина, естественно, знает и полагает, что момент удобен для агитации.
– В розыске холостяк лучше, – опять встрял Ор­лов. – Работает, не оглядывается, как бы деток не оста­вить сиротами.
– Следователь Орлов, инспектор Марчек, эксперт Семенов – на выезд! Убийство на улице Мархлевского…
Орлова с его глупостями как ветром сдуло.
«Зинаида, конечно, выиграет», – думал Томин и, как ни смешно, досадовал и старался отвлечь ее разго­вором.
1 2 3 4 5 6 7 8
 Диденко Александр - Сочтемся В Следующей Жизни