от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Дар Фредерик (Сан-Антонио)
Беби из Голливуда
Сан-Антонио
Беби из Голливуда
Пер. с фр. А. В. Мусинова, Т. Е. Березовской
Если вас спросят: "Где жена?" - то вы, наверное, ответите: "Дома". А вы в этом уверены? Вот, например, Берюрье тоже был уверен, что его Берта проводит время со своим любовником - парикмахером из соседнего дома. Но оказалось, что работник шампуня и расчески так и не дождался мадам Б. Б. на рюмку чая. Пришлось испортить отпуск Сан-Антонио. Берю вырвал его прямо с концерта и, заливаясь слезами, умолял найти его нежную стокилограммовую птичку.
Впрочем, вскоре Берта объявилась сама. Оказалось, что ее монументальной особой прельстились два таинственных гражданина. Они похитили толстуху и несколько дней содержали ее в роскошном особняке, оказывая королевские почести. Мудрый Сан-А долго смеялся над этими выдумками. Пока не обнаружил в газете портрет жены американского дипломата. Она была как две капли воды похожа на жену Толстяка. Вот тут-то и началась эта история с похищением мировых знаменитостей, младенцев, а так же женщин преклонного возраста и веса.
Обнаружить похитителей было нелегко. Хотя бы потому, что Сан-А не мог рассчитывать на своего постоянного помощника. Берю совсем расклеился от нахлынувших супружеских чувств и обязанностей и позабыл об обязанностях полицейского. Доблестный комиссар вернул коллеге - жену, парикмахеру любовницу, а полиции - честь.
А теперь посмотрите по сторонам. Ну, и где ваша дражайшая половина? Не волнуйтесь, она в соседней комнате. Читает Сан-Антонио.
Глава 1
Никогда еще Фелиция не была на подобном празднике. Уже несколько лет подряд я обещаю сводить ее на торжественный гала-концерт, посвященный ежегодной тусовке лучших полицейских сил двадцать второго округа. Между прочим, этот скромный бал включен как величайшее событие в жизнь парижского высшего общества.
И вот наконец мне удалось освободиться. Таким образом, обещания любимого и единственного сына воплотились в жизнь. Моя терпеливая маман сшила себе у портнихи специально для этого мероприятия замечательное платье, украшенное тройным отложным воротником и кружевным жабо, по сравнению с которым то, что носил мой приятель Луи XIV, выглядело бы блеклой и скучной отделкой на платье первого причастия.
Хотите верьте, хотите нет, но Фелиция даже пустила легкое облачко рисовой пудры на свой носик. И вообще как-то вся приосанилась и похорошела, а в качестве последнего штриха, соответствующего событию, навернула вокруг шеи бархатную ленту, что придало ее облику портретное сходство с графиней, правда, слегка в годах.
Короче говоря, великий день. Праздник разворачивается под крышей бывшего концертного зала и одновременно под непосредственным патронажем сына кузины старшего брата префекта полиции и при участии Станисласа Взбзднутека из польской дипломатической миссии, вице-адмирала Грот-Марселя де Каботажа и сэра Джона О. Блезлинга, вице-суперканцлера объединенного ордена Растянувшейся подвязки и Затянувшихся закулисных скандалов.
Следует отметить также присутствие первого заместителя второго командира полицейского управления двадцать второго округа, делегации роты саперов-пожарников торгового дома "Лафитт" (их девиз: "Без страха, но с упреком") специального разъездного корреспондента "Зеркала затухающей моды". Программа составлена сплошь из хитов сезона. Судите сами: открывает концерт густой концентрированный баритон младшего бригадира Закадриля с песенкой "Приди, легавый, приди, мой милый, и на меня скорей наручники надень!", а теперь хор коклюшных мальчиков из кружка невостребованных талантов "Салатная корзина" поет развеселую песенку "Попадись ко мне ты в руки, пожалеешь, что родился".
- У этих Крошек такой чистый голосок! - растроганно шепчет мне на ухо Фелиция.
Мы уже готовы прослушать второй куплет в исполнении светлых коклюшных душ, как вдруг громкоговоритель в зале начинает выкашливать: "Комиссара Сан-Антонио срочно вызывают в вестибюль!"
Замечательный сюрприз! Моя бедная маман чуть не удавилась своей бархатной лентой. Она смотрит на меня скорбным взглядом.
- Жди меня здесь! - раздраженно бормочу я. - Пойду посмотрю, что там стряслось.
Я поднимаюсь под восхищенными взглядами зрителей, а хор продолжает нестройно выводить полицейскую польку.
Быстро направляюсь через центральный проход к выходу (служащему одновременно и входом, если идти в обратном направлении) и вываливаюсь в помещение, которое не страдающие скромностью устроители назвали вестибюлем. В обычное время оно является местом стоянки кареты "скорой помощи" муниципальной больницы. Ангар украшен гирляндами искусственных цветов, а в глубине устроено что-то типа вешалки, где жены и дочери внештатных осведомителей рисуют номера на пальто гостей, а заодно разливают в бумажные стаканчики лимонад.
И кого же я вижу, как вы думаете? Своего друга и помощника Берюрье, из плоти и, соответственно, из крови. На Толстяка, горестно опершегося задом на ящик, без слез не взглянешь. Безразличная к безалкогольным напиткам физиономия приняла землистый оттенок. Он зарос щетиной, а губы, обрамляющие аппарат для прожевывания спагетти, белые как у мертвеца. Глаза в форме параллелограмма, челюсть отвисла... На нем жеваный, намокший от дождя костюм, а вместо рубашки старая пижама, надетая шиворот-навыворот, и по ярлыку можно судить, что она куплена в магазине "Самаритэн" до рождества Христова.
- Это ты оторвал меня от искусства? - строго вопрошаю я.
- Да, Сан-А.
- Что стряслось? Между прочим, я думал, ты гриппуешь. Тебя уже два дня нет на работе.
Он машинально теребит смятые поля своей видавшей виды шляпы.
- Я не болел, Сан-А... Только вот... у меня случилось несчастье...
Берю пытается что-то произнести, но из его глотки вырывается только шипение, как последний вздох израсходовавшего себя огнетушителя. Передо мной стоит конченый человек.
Бессильный, опустошенный... У него даже нет мочи выговорить "караул!". Мне его жалко. Я готов расплакаться крупными глицериновыми слезами. Что мне остается делать? Кладу руку ему на плечо, пытаясь успокоить.
- Ладно, перестань, Толстяк. Ты перенервничал?
- И не говори, Сан-А, - булькает он, пуская пузыри, - мне свет не мил! Все кончено...
- Поговорим об этом, когда ты будешь лежать в деревянном бушлате. Скажи-ка лучше, что там у тебя не заладилось?
- Исчезла моя жена, - замогильным голосом трубит Толстяк и, чтобы подчеркнуть горечь утраты, бьет себя в грудь так, что, попадись ему под руку североамериканский бизон, у несчастного реликтового животного обязательно отлетели бы рога.
И тут вместо жалости во мне вскипает сумасшедшая ярость. Между прочим, он испортил праздник не только мне, но, главное, Фелиции! Я бы еще мог понять причину этого безутешного нытья, если бы его гиппопотамиха откинула копыта. Но исчезла?! Уже тысячу раз любвеобильная мадам Берю наставляла рога своему тоже не слишком верному супругу. Последний в курсе и в течение многих лет стойко мирится со своим несчастьем!
- И ты приперся сюда, чтобы поставить меня в известность?
- Но пойми же, Сан-А, я умираю от беспокойства!
- Ах, бедный! Да она свалила со своим парикмахером! Вернется. Вот увидишь!
- Да нет же! Я вначале сам думал так же, что, вот, мол, она ушла к моему другу Альфреду... Она исчезла как раз в понедельник... В этот день все парикмахерские закрыты! Я, конечно, огорчился, но не настолько, чтобы бить тревогу. Мне оставалось только сидеть и ждать, пока она вернется! Однажды уже было так, пятнадцать лет назад, она ушла к проктологу по соседству... Ушла, но через два дня-то вернулась!
- Ну хорошо, а дальше что?
- Вот слушай! Сегодня после обеда вдруг звонок в дверь... Я подкинулся. Бегу открывать... И кого обнаруживаю? Могу спорить, не поверишь! Альфреда! Я было подумал про себя, что этот хмырь пришел извиниться и сообщить, что Берта возвращается в гнездо... Но черта с два! Он явился узнать, что случилось, потому как тоже не видел Берту с понедельника! Ты понял, Тонио? Моя кукушка пропала! Говорю тебе, пропала!
В памяти всплывает громоздкий силуэт мамаши Берюрье. Трудно представить, что эта куколка весом в сто двадцать кило является привлекательным объектом для похищения. С такой поклажей даже самый сильный и натренированный штангист выбился бы из сил.
- Послушай-ка, братец, - говорю я Толстяку, - я разделяю вашу боль, твою и твоего друга цирюльника, но вы должны все-таки пораскинуть мозгами и понять, что ваша коровушка нашла себе третьего бычка...
- Думаешь?
- Сам прикинь: если бы она скопытилась где-нибудь в общественном месте, то мы бы уже услышали об этом, правда? Знаешь, она женщина, можно сказать, видная. Ее не спутаешь с банановой кожурой!
Берюрье неуверенно качает головой. На физиономии мучительная тревога, а под глазами мешки размером с картофелины.
- Сан-А! Если бы моя законная жена бросила меня, то, во-первых, она бы об этом сразу сказала, чтобы помучить меня, и, второе, она забрала бы свое барахло! Понимаешь? Ты ведь знаешь Берту! Она так держится за свои деньги и побрякушки, что вряд ли оставила бы их дома.
- Ты считаешь, она бы прихватила с собой всякие там кольца с серьгами, шубу из почившего козла, неполный севрский сервиз на двенадцать персон, - и все это только для того, чтобы один раз перепихнуться с каким-то типом? Нет уж, черта с два! Знаю я твою Берту!
Толстяк вдруг весь оживляется, как рисунок под рукой Уолта Диснея. Со страстью вырвав из носа волосок, он любезно выкладывает его на медный поднос, стоящий рядом с гардеробщицей, которая во все уши следит за нашим обменом мнениями, способными смутить ломового извозчика.
- Кстати, в прошлом году - чтоб тебя сориентировать во времени, когда у нее была кишечная недоходимость...
- Непроходимость! - поправляю я.
- Ну да, я и говорю, так вот, она попросила меня принести ей в больницу коробочку с драгоценностями, золотые монеты и еще лопаточку для торта, потому что у нее серебряная ручка. Боялась, видишь ли, что я воспользуюсь ее кишечной неотходимостью и сопру эти вещи... Просекаешь ход ее мыслей?
Этот последний аргумент повергает меня в задумчивость.
- Ну и что? О чем ты, собственно? - спрашиваю я в нерешительности.
Берю бессильно воздевает руки, которые тут же падают вдоль туловища. Из зала раздается взрыв аплодисментов, заглушающий последний душераздирающий си-бемоль в исполнении детского хора.
- Так вот я не знаю, что думать, почему и пришел к тебе, - канючит Толстяк, - мы теряемся в догадках...
- Кто мы?
- Как кто? Альфред и я. Пойдем со мной, он ждет в машине.
Без всякого энтузиазма я плетусь за своим погибающим коллегой.
И действительно, в машине сидит парикмахер в состоянии еще более удрученном, чем Берю. Я его знаю, поскольку неоднократно встречал по разным причинам у Толстяка. Индивидуум, не имеющий большого общественного значения. Щуплый, бесцветный, есть в нем что-то от понурой дворняжки. Он устремляется ко мне навстречу, хватает за руку, трясет и, задыхаясь от распирающих его чувств, с жаром бормочет:
- Ее нужно найти, господин комиссар... Очень нужно!
Ах бедняги вдовцы! Я им очень сочувствую. Они погибнут без своей бегемотихи. Их мир в одночасье поблек и опустел. Тут уместно заметить, что мадам Берю в принципе занимает много места! Физически! Я так думаю, бедолаги должны работать посменно, чтобы довести до экстаза свою драгоценную Берту. Убийственное занятие - работа на износ!
Цирюльник пахнет керосином. Правда, керосином под названием "Роша", "Шанель" и еще чем-то вроде того. Он льет одеколоновые слезы, а когда сморкается, впечатление, будто вам под нос суют охапку гвоздик.
- Наша бедная Берта! - всхлипывает мастер по стрижке волос и намыливанию щек. - Как вы думаете, господин комиссар, что с ней могло приключиться?
- Ты оповестил "Розыск членов семьи"? - спрашиваю я Толстяка.
Поникшая Гора трясет макушкой.
- Ты что, упал? Ты думаешь, я, полицейский, пойду хныкать перед коллегами, что, вроде того, моя половина бросила меня!
Половина! Он еще и плохо видит, мой друг Берю! Скажем так - три четверти, и больше не будем об этом!
Из зала доносится выворачивающее желудок наизнанку завывание скрипки. Поскольку программа точь-в-точь как в предыдущие годы, я знаю, сейчас адъютант Нудье вдохновенно прогнусавит романс "Пусть плачет моя душа" из трех куплетов и протокола.
Надрывный для нормально сконструированных ушей романс повергает соломенных вдовцов во вселенскую скорбь.
Я подавляю улыбку и стараюсь выглядеть профессиональным полицейским.
- Послушайте, господа, кто из вас видел мадам Берюрье последним?
- Альфред! - заявляет покинутый законный муж без тени сомнения.
- Рассказывайте! - обращаюсь я к мастеру опасной бритвы.
Он осторожно чешет затылок.
- Я... Гм... Значит, понедельник мой день...
- Знаю, день величия и славы. Так!
Цирюльник немного конфузится. Имея интеллектуальный уровень много ниже уровня моря, он тем не менее через туман сарказма догадывается о моем глубоком презрении.
- Я видел мадам Берюрье после обеда...
- Она приходила к вам?
- То есть...
- То есть да или то есть нет? Толстяк трогает меня за руку.
- Не дави на Альфреда, - бормочет он. - Видишь, парень и так убивается!
Профессионал расчески и ножниц поднимает на меня заплаканное лицо, которое напоминает о несчастных гражданах Кале, протягивающих толстому злому королю ключи от своего города (кстати, если бы они заблаговременно объявили Кале открытым городом, им бы не пришлось этого делать).
- Да, - невнятно бормочет он, - Берта приходила выпить со мной кофе!
- В котором часу она ушла от вас?
- Примерно в четыре...
- Похоже, вам пришлось приналечь... на кофейник.
И вновь Толстяк призывает меня к деликатности. Складывается впечатление, будто Берю беспокоится о душевном равновесии своего коллеги по семейной жизни больше, чем о своем собственном, и готов выпить за него расплавленный свинец, если, конечно, потребуется.
- Она ушла одна?
- Конечно.
- Но вы могли ведь и проводить ее?
- Нет, я ждал представителя фирмы, торгующей новыми сушилками по принципу катализа с двусторонним трением...
- Уходя от вас, она не намекала, куда направляется?
Альфред задумывается, уставившись в одну точку своими опухшими глазами.
- Да, она говорила, что пойдет на Елисейские поля купить ткань...
- Точно-точно, - спешит вставить Толстяк. - Она и мне говорила об этом за завтраком... Ей приглянулся какой-то баптист цыплячьего цвета с рисунком "куриная лапка"...
- Ив каком магазине она собиралась приобрести этот курятник?
- В "Коро", кажется...
Секунду я соображаю, затем оттаскиваю Берю в сторону. Мы оказываемся прямо под окнами концертного зала, где инспектор Скрипюш, следующий номер программы, отрывает внутренности своей скрипке.
- Скажи, Толстяк, ты доверяешь своему другу Альфреду?
- Как самому себе, - уверенно подтверждает удивительный синтез рогоносца и нежного мужа.
- Знаешь, у парикмахеров иногда бритва в рукаве.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17


 Азимов Айзек - Рассказы о роботах -. Улики