от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

За низиной начинался лес, где находились несколько хуторов. Две тропинки сворачивали налево, огибая мельничный пруд, по берегам которого с обеих сторон стояло по три домика. Первая тропинка вела мимо домов к мельнице, а вторая вела к домам по другую сторону пруда, но обе они упирались в Меол. Еще одна дорога отходила от тракта налево почти перед самым мостом. Это был узкий, но оживленный проселок, ведущий к деревянному мосту, перекинутому через Меол недалеко от того места, где он впадал в Северн. Затем проселок уходил на юго-восток, где начинались леса, за которыми пролегала граница с Уэльсом.
Зачем же и куда летел отец Эйлиот, словно ангел мщения ? Казалось бы, скорее его могло привлечь нечто в городе, и туда отправились гонцы, которым поручено было разузнать, не видали ли его сторожа у городских ворот, не спрашивал ли он кого-нибудь о том или ином человеке, не заметил ли кто-нибудь мрачную черную фигуру, тенью промелькнувшую под освещенной факелами аркой. Кадфаэль решил перейти к более изощренным рассуждениям, стоя на том самом месте, где, по его разумению, он находился вчера, когда мимо него промчался отец Эйлиот.
К приходу святого Креста относилась обширная территория по обе стороны Форгейтского тракта. Справа, кроме собственно Форгейта, приход включал в себя разбросанные там и сям деревеньки. Слева его границей служил Меол. Если Эйлиот хотел проведать кого-то из сельских жителей, он должен был, выйдя из дому, взять путь прямо на восток по узкой тропе, начинавшейся напротив ворот монастыря, в этом случае ему вообще незачем было выходить на Форгейтский тракт. Иное дело, если священник направлялся куда-нибудь за Гайю. Но там было всего несколько дворов, и Кадфаэль отрядил туда только две группы, решив сосредоточить основное внимание на западном направлении. Там следовало проверить три дороги. Больше всего времени пришлось бы затратить на осмотр длинного проселка, а две тропинки находились под боком и были гораздо короче — с ними можно было управиться гораздо скорее. К тому же какой смысл был отцу Эйлиоту отправляться в путь так поздно, если он собрался далеко ? Нет, конечно же недалеко! А уж к кому и зачем, никто, кроме него, не скажет.
Дорожка, ведущая к мельнице по ближнему берегу пруда, была вначале довольно широкой, по ней тянулись две разъезженные колеи, так как тут часто проезжали телеги, привозившие на мельницу зерно и увозившие оттуда мешки с мукой. Эта дорожка проходила по узкому пространству между тремя домиками, сгрудившимися у перекрестка, и стеной аббатства, затем огибала мельницу и подходила к мостику, перекинутому через узкую мельничную протоку, а дальше она суживалась, превращаясь в еле видную среди густой травы тропинку, и бежала вдоль обрывистого берега, с которого к воде склонялись корявые ивы с обрезанными ветвями. Обитателями первого и второго домика были престарелые люди, подарившие свое имущество монастырю и получившие от него пожизненное право на кров и пропитание. Третий домик принадлежал мельнику, который, как было известно Кадфаэлю, всю ночь провел в церкви, а сейчас участвовал в поисках пропавшего священника. Мельник был благочестивым человеком, прекрасно понимавшим всю выгоду, которую дают ему добрые отношения с бенедиктинцами, и дорожившим своей работой.
— Нет, — сказал мельник, качая головой. — Когда я вчера вечером шел в церковь, то у воды никого не было. А происходило это приблизительно в то же время, когда брат Кадфаэль повстречал на дороге отца Эйлиота. Но я прошел через боковую калитку прямо на монастырский двор, не выходя на тракт. Так что, может, он и свернул сюда, и я разминулся с ним на несколько минут. Чего не знаю — того не знаю! Зато старушка из соседнего дома зимой никуда не выходит, так что она все время была тут.
— Она глуха, как пень, — сообщил брат Амвросий. — Если бы у нее под дверью позвали на помощь, то, как ни кричи, она все равно не услышит.
— Я имел в виду другое, — пояснил мельник. — Может быть, отец Эйлиот собирался ее навестить, зная, что она не решится выйти даже в церковь. Ведь его долг навещать с утешением больных и старых.
По поводу последних слов мельника Кадфаэль промолчал. Лицо, которое в эту морозную ночь промелькнуло перед ним в неверном свете факелов и тут же кануло во мраке, никак не напоминало лицо утешителя. Да и сам мельник, добрая душа, судя по его голосу, не очень-то верил в такую возможность.
— Даже если это не так, — не унывая продолжал он с новым воодушевлением, — у служанки, которая ухаживает за старушкой, со слухом все в порядке. Может, она что-то слышала или видела, как он проходил мимо.
Разделившись на две группы, монахи решили прочесать дорожки по обе стороны пруда. Брату Амвросию досталась дальняя, которой пользовались обитатели трех домиков. Это была пешеходная тропинка, протянувшаяся по берегу пруда у подошвы склона, занятого огородами и садиками. Кадфаэль взял на себя другую, более широкую, что вела к мельнице, а за нею тоже превращалась в еле заметную тропку. И там и здесь белизну заиндевелой поверхности нарушали темные пятна редких следов, но все они появились уже утром. Ночные следы уже давно скрылись под серебристым покровом изморози.
Старичок и старушка, жившие на покое в первом домике, со вчерашнего вечера не выходили на улицу и ничего не слыхали о пропавшем священнике. Услышав эту поразительную новость, они разволновались и, вытаращив глаза, с восторгом принялись чесать языками. Из их возгласов и причитаний Кадфаэлю не удалось извлечь никаких новых сведений. Старички рано заперлись у себя в доме, закрыли ставни и, затопив очаг, мирно проспали до утра. Старик, служивший раньше лесником в аббатстве, которое владело частью Эйтонского леса, живо надел башмаки, накинул на плечи дерюжный плащ, и присоединился к поискам.
Когда они постучались во второй домик, им отворила миловидная замарашка лет восемнадцати, с гривой черных волос и нахальными любопытными глазами. Хозяйка не вышла на порог, но громко дала о себе знать изнутри, сварливо спрашивая девушку, отчего та в этакую стужу оставляет раскрытой дверь. Служанка бросилась в дом, откуда послышались истошные вопли, которыми она, по-видимому не без помощи жестов, кое-как успокоила свою хозяйку, ибо старческие причитания затихли, сменившись негромкой воркотней. Девушка вернулась на крыльцо, кутаясь в шерстяной платок, и затворила за собой дверь, предупреждая новый всплеск жалоб.
— Нет, — сказала она, энергично тряхнув темной гривой. — Что до меня, я ночью не видела тут ни души. Да и кому тут ходить? С самого вечера я не слыхала ни звука, а хозяйка, как стемнело, сразу улеглась спать. А уж как уснет, ее и трубы Страшного Суда не разбудят.
Монахи ушли, оставив ее стоять на крыльце, откуда она провожала их разгоревшимся от любопытства взглядом, пока они, миновав третий дом, не остановились перед высившейся позади него мельницей. Выйдя на свободное пространство, они очутились на берегу пруда, перед ними открылась его матовая серебряная гладь, не заслоняемая домами. Возле дороги, откуда они только что пришли, пруд был широким и мелким, но чем ближе к мельнице, тем больше его округлые берега сближались, образуя узкую глубокую горловину, через которую вода возвращалась в Меол и далее в Северн. Над водой нависал покрытый инеем травянистый берег, подточенный течением. В белизне зимнего ландшафта нигде не было видно черного пятна лежащего человека. Несмотря на мороз, вода еще не затянулась льдом, лишь возле самого берега в гуще камышовых зарослей образовалась хрупкая ледяная кромка. Здесь дорожка превращалась в узкую тропинку, огибавшую мельницу со стороны монастырской стены. Тропинка привела монахов к узкому деревянному мостику с перилами на одной стороне, перекинутому через протоку. Мельничное колесо не вертелось, желоб был перекрыт, и излишек воды сливался в отводной канал, скрытый внизу под полом, оттуда вода перетекала в пруд, ее напор угадывался лишь по легкой ряби на его тихой поверхности.
— Даже если он здесь был, — сказал мельник, — дальше идти ему незачем. Там ничего нет.
Дальше и впрямь ничего не было. Тропинка бежала себе среди неширокого прибрежного лужка, сходя на нет в том месте, где находился сток. Изредка, в сезон рыбной ловли, здесь появлялись рыбаки, летом иногда играли дети, да еще влюбленные парочки, гуляя, забредали в сумерки до самого конца тропинки. Но кому придет в голову ходить здесь морозной ночью? Тем не менее Кадфаэль продолжил путь дальше. Вдоль берега кое-где росли низко склонившиеся над водой ивы, их стволы покосились из-за того, что течение сильно подмыло берег. Молодые деревья еще ни разу не подрезали, но там было и два-три старых дерева, ветки у них были подрезаны, одна же ива и вовсе срублена, а оставшийся пень украсился густой шапкой молодых, тонких побегов. Он стоял взъерошенный, напоминая окруженную венчиком волос тонзуру на голове великана. Миновав первые деревья, Кадфаэль остановился на самом краю берегового обрыва, покрытого жидкими кустиками пожухлой травы. Быстрое течение протоки, попав в пруд, продолжало свой путь среди его стоячих вод, образуя на поверхности длинную полосу ряби, от которой расходилось по сторонам чуть заметное волнение. На расстоянии десяти шагов от впадения протоки в пруд, у самых ног Кадфаэля, оно почти замирало, напоминая о себе лишь стальными бликами, изредка перебегавшими по воде. Эти слабые блики невольно приковали к себе взгляд Кадфаэля, но когда он посмотрел вниз, то внимание его привлекло просвечивающее сквозь них тихо колышущееся черное пятно. Наполовину скрытый травянистой бахромой обрыва, в воде лениво покачивался край черного одеяния. Кадфаэль опустился на колени, раздвинул перед собой покрытые инеем стебли и наклонился над краем обрыва, стараясь заглянуть в глубину. Большой кусок черной ткани виднелся среди обглоданных течением древесных корней, из-под которых вода вымыла почву. Нетерпеливый поток, сметавший препятствия со своего пути, убрал с глаз долой то, что ему мешало, и оно застряло в укромном месте. На воде качались два бледных пятна, очертаниями напоминавшие диковинных рыб, рисунок которых Кадфаэль видел однажды в записках какого-то путешественника. Воздетые к прояснившемуся небу пустые ладони отца Эйлиота, казалось, молили о пощаде, в то время как лицо его было прикрыто краем разметавшейся рясы.
Кадфаэль встал с колен и с опечаленным лицом обернулся к своим спутникам, что стояли на мосту и глядели через пруд на своих товарищей, которые в эту минуту показались на другом берегу пруда возле огородов, принадлежавших жителям трех домиков на противоположной стороне.
— Он здесь, — сказал Кадфаэль, — мы нашли его.
Прежде чем Эйлиота вытащили, пришлось немало потрудиться, несмотря на помощь брата Амвросия и его товарищей, которые тотчас же прекратили свои бесплодные поиски и, обогнув пруд, прибежали на призывные жесты и зычные крики мельника.
С высоко нависавшего над водой края подмытого обрыва, под которым был глубокий омут, никак нельзя было дотянуться вниз, чтобы подцепить тело за одежду. Даже самый длиннорукий из монахов, лежа на животе, не доставал до воды. Хорошо, что у мельника, среди прочих приспособлений, оказался багор, с его помощью они осторожно подтащили неподатливое тело к водостоку, а там уже можно было спуститься к самой воде и ухватиться за рясу.
Зловещая черная птица превратилась в какую-то небывалую рыбину. Эйлиота выволокли на берег, и вот он лежал перед ними на траве: с курчавых черных волос и намокшей черной рясы струйками стекала вода; лицо с разинутым ртом и полуоткрытыми глазами смотрело в небо, сведенные судорогой мышцы шеи и щек придавали ему выражение ужаса и говорили о тяжелой предсмертной борьбе.
Какая холодная, одинокая смерть во мраке морозной ночи! Каким-то непостижимым образом мертвое тело еще хранило следы последних мучений, после того как все давно уже кончилось. Потрясенные люди стояли и глядели на покойника, никто не произнес ни единого слова, Затем принялись делать то, что было нужно, без лишних разговоров, в немом молчании.
Сходив на мельницу, они сняли с петель одну из дверей, положили на нее мертвое тело, подняли, прошли со своей ношей через калитку на монастырский двор и отнесли покойника в часовню. Затем, поставив аббата Радульфуса и приора Роберта в известность о своем возвращении и сообщив о своей находке, все разошлись кто куда. Каждый был рад поскорее уйти, чтобы вернуться в мир живых людей, заняться праздничными хлопотами, рад тому, что может с чистой совестью принять участие во всеобщем веселье и ликовании по случаю великого праздника.
Как-то стыдливо, шепотком, известие о смерти священника распространилось по Форгейту, не слышно было громких возгласов и пространных рассуждений, но постепенно молва разнесла его по всему приходу, и к вечеру о случившемся знали уже все. Всеобщее облегчение не получило шумного выражения, никто не признавался вслух в этом чувстве, не высказывал его словами и не показывал своей радости. И все же прихожане праздновали рождество так истово, как может праздновать угнетенный народ свое избавление от тяжкого ига.
Собравшиеся вокруг смертного одра в отпевальной часовне, где даже в зимнюю стужу не разжигали огонь, дрожа от холода, дышали себе на закоченевшие пальцы и похлопывали в ладоши, чтобы хоть как-то разогнать стынущую кровь и разогреть негнущиеся руки. А промерзший более всех отец Эйлиот недвижимо лежал на своем каменном ложе, равнодушный к холоду несмотря на свою наготу.
— Итак, мы можем заключить, что он свалился в пруд и утонул, — сумрачно роняя слова, сказал отец Радульфус. — Но зачем он там оказался в такой час, да еще в сочельник?
Никто не знал на это ответа. Чтобы очутиться там, где его нашли, он должен был пройти без единого слова мимо последнего на своем пути человеческого жилья, словно направлялся в пустынное безлюдное место.
— Несомненно, он утонул, — высказался Кадфаэль.
— Кто-нибудь знает, умел ли он плавать? — спросил приор Роберт.
Кадфаэль отрицательно покачал головой:
— Я не знаю и не думаю, чтобы кто-то у нас об этом слышал. Но кажется, это не имеет особенного значения. Умел ли он плавать, в данном случае совершенно неважно. Несомненно, он утонул. Но вот упал ли он в воду нечаянно, этого, боюсь, нельзя утверждать с уверенностью. Взгляните сюда, на его затылок.
Приподняв на ладони голову покойника и правой рукой подперев ему спину, он поднес свечу, которую подставил брат Эдмунд, успевший осмотреть труп до прихода аббата Радульфуса и приора Роберта, и показал на затылок с венчиком курчавых волос и шею погибшего. Там зияла открытая рана с рваными краями, но цвет ее был бледным, так как после долгого пребывания в воде на ней не оставалось уже следов крови. Рана начиналась от края тонзуры и тянулась вниз до самой шеи, заканчиваясь в ямке у основания черепа.
— Сюда пришелся удар по голове, священник получил его прежде, чем упал в воду, — сказал Кадфаэль.
— Удар сзади! — брезгливо и презрительно произнес аббат, пристально вглядываясь в затылок Эйлиота. — Ты уверен, что он утонул? Быть может, он умер от удара? Из твоих слов можно заключить, что это не несчастный случай, но преднамеренное убийство.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27


 Онегов Анатолий Сергеевич - Следы на воде - 12. Где ты, речка?