от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Или это могло выйти нечаянно? Возможно такое? Дорога вся в рытвинах, в тот вечер они обледенели. Мог ли он удариться так при падении ?
— Сомневаюсь. Поскользнувшийся человек может плюхнуться в сидячее положение или даже упасть навзничь, однако редко кому случается хлопнуться плашмя на спину с такой силой, чтобы проломить себе макушку. Подобного не могло случиться на твердой дороге, разве что на голом льду. И заметьте еще, что удар главным образом пришелся не на выпуклую часть затылка, как следовало бы ожидать, а на впадину в основании черепа, так что лопнула кожа на шее, словно его стукнули тяжелым предметом с зазубренным краем. Кроме того, вы сами видели его башмаки, подбитые войлоком. Я думаю, что они были достаточно надежны. В тот вечер он обезопасил себя от падения лучше, чем кто бы то ни было.
— Значит, кто-то его ударил, — подытожил Радульфус. — Мог ли такой удар убить его?
— Нет! Ни в коем случае! Его череп цел. Таким ударом нельзя убить и даже серьезно покалечить. Но от него можно было ненадолго потерять сознание или могла закружиться голова, так что, упав в воду, Эйлиот был совершенно беспомощен. А упал он либо сам, либо его столкнули, — с сожалением закончил Кадфаэль.
— И какая же из двух возможностей представляется тебе наиболее вероятной? — с невозмутимым хладнокровием продолжал спрашивать аббат.
— В темноте, — начал Кадфаэль, — любой человек может оступиться и шагнуть не туда, особенно на подмытом обрывистом берегу. Вот только зачем ему было идти дальше, когда он забрел на эту тропинку и миновал последний дом? Не думаю, что рассеченный затылок — следствие печального падения, а рассек он его прежде, чем угодить в воду. Это сделала чужая рука, кто-то, по-видимому, шел с ним рядом, и этот кто-то причастен к его смерти.
— А в самой ране не осталось ли каких-нибудь следов, указывающих на то, каким способом и с помощью какого орудия был нанесен этот удар? — поинтересовался брат Эдмунд, который не раз уже участвовал вместе с Кадфаэлем в подобных расследованиях и хорошо понимал, как полезно узнать его мнение даже о мелочах, но по голосу было понятно, что на этот раз брат Эдмунд не питает больших надежд.
— Откуда им быть? — попросту ответил Кадфаэль. — Он пролежал в воде целую ночь, все на нем промокло, все смыто водой. Если к ране прилипли комочки земли или обрывки травы, вода их давно вымыла. Но я думаю, что ничего такого и не было. После удара по голове он не мог отойти далеко, а находился он в тот момент сразу за водостоком, иначе течение отнесло бы его в противоположную сторону. Точно так же никто не мог перенести или отволочь его, бесчувственного, далеко от того места, где это случилось, потому что он — мужчина крупный и тяжелый, а удар был не смертельный и лишь ненадолго его оглушил. Судя по всему, он упал в воду не далее как в десяти шагах от того места, где мы его нашли. А главное в том, что, поскольку это случилось уже за мельницей, он упал на заросшей травой тропинке, а не на наезженной дороге. Трава там хоть и побита морозом, но растет достаточно густо, и если бы он поскользнулся и упал, это могло его оглушить, но разбить в кровь голову он никак не мог. Ну вот, я рассказал вам все, что можно заключить, глядя на это бедное тело, — устало закончил Кадфаэль. — А дальше решайте сами!
— Убийство! — возмущенно воскликнул приор Роберт, ужаснувшись. — Мы думаем, что это убийство. Что нам теперь делать, отец аббат?
В мрачном раздумье Радульфус постоял минуту-другую над бесчувственным телом отца Эйлиота. Никогда аббата не видели таким тихим и спокойным, как сейчас, никогда еще он так терпеливо не выслушивал чужое мнение.
— Боюсь, Роберт, нам ничего не осталось, как только оповестить помощника лорда шерифа, поскольку сам Хью Берингар в отъезде по другим делам. — Не сводя глаз с бледного лица священника, лежавшего на холодной каменной плите, он произнес с задумчивостью: — Я знаю, что он не сумел добиться любви к себе, но никак не думал, что за такой короткий срок он вызвал такую ненависть!
Глава шестая
Молодой Алан Хербард, замещавший шерифа в его отсутствие, сломя голову примчался из замка в сопровождении самого опытного сержанта Уильяма Уордена и еще двух стражников. Если Хербард был еще не очень хорошо знаком с Форгейтом и его обитателями, то Уилл Уорден знал их отлично и нисколько не обольщался насчет горячей любви прихожан к своему новому священнику.
— Тут никто не будет горько оплакивать его кончину, — высказал он напрямик свои мысли, бесстрастно глядя на покойника. — Он славно постарался, чтобы настроить против себя всех до единого. Но каков бы он ни был, кончил он плачевно. Печальная кончина!
Они осмотрели рану на его голове, приняли к сведению отчеты всех, кто участвовал в поисках, и внимательно выслушали соображения брата Эдмунда и брата Кадфаэля, а также рассказ почтенной Диоты о том, как ее хозяин вечером ушел из дома и как она провела тревожную ночь, напрасно ожидая его возвращения.
Диота не пожелала уйти домой и все это время дожидалась их прихода, чтобы повторить им все, что знала. Несмотря на измученный вид, говорила она спокойным и ровным тоном, как бы предоставив разгадывать эту тайну тем, кто снял с нее эту заботу. Бенет все время держался рядом с ней, он был внимателен и заботлив, но смотрел мрачно, угрюмо хмурил брови, и глаза его выражали плохо скрытое недоумение.
— Если позволишь, — обратился юноша к Кадфаэлю, как только представители закона удалились из монастыря, чтобы побеседовать с провостом Форгейта, который лучше всех знал своих односельчан, — я бы хотел отвести тетушку домой погреться у очага. Ей нужно отдохнуть. — Он просительно взглянул на Кадфаэля и добавил: — Я ненадолго, ведь я могу понадобиться здесь.
— Оставайся там, сколько будет нужно, — с готовностью согласился Кадфаэль. — Если будут вопросы, я отвечу вместо тебя. Да и что ты можешь сказать? Я знаю, что ты пришел в церковь задолго до начала службы. — Кроме того, Кадфаэль знал, где юноша побывал после церкви, причем скорее всего не один. Но об этом монах промолчал. — Не заходил ли при тебе разговор о том, как собираются поступить в отношении вдовы Хэммет? Она ведь теперь осталась совсем одна: кроме тебя, у нее никого нет, и здесь ей все чужое. Но я уверен, что аббат Радульфус позаботится о ней и ее не оставят без помощи.
— Он сам приходил поговорить с ней, — ответил Бенет, и на лице его при упоминании об этом проявлении человечности вспыхнул отсвет свойственной ему жизнерадостности. — Он сказал ей, чтобы она не беспокоилась: раз она приехала сюда с добрым намерением честно послужить Церкви, то Церковь о ней позаботится и обеспечит ее. Он сказал: «Оставайся жить в доме, пока приход не передадут новому священнику, а там видно будет». Он обещал, что ее не выставят на улицу.
— Вот и хорошо! Значит, вам обоим не о чем беспокоиться. Как ни ужасно случившееся, ни ты, ни она в этом не виноваты, так что не надо терзать себя напрасными тревогами.
Диота и Бенет слушали Кадфаэля с застывшими, потрясенными лицами, на которых не было и намека на горе по усопшему или чувства облегчения, лишь какое-то глухое смирение перед судьбой.
— Возвращайтесь домой и ложитесь спать, если хотите, — сказал Кадфаэль Бенету, — Ей будет спокойнее, если сегодня ты останешься с ней.
Бенет не ответил ему ни «да», ни «нет», женщина тоже ничего не сказала. Они молча вышли из привратницкой, где провели все утро в полной неизвестности, и, перейдя через тракт, удалились по искрящейся серебристым инеем деревенской улице, которая начиналась у монастырских ворот.
Кадфаэль не слишком удивился, когда менее часа спустя Бенет вернулся назад, не воспользовавшись тем, что был отпущен домой до утра. Сначала юноша отправился в сад, но, не застав там Кадфаэля, нашел его в сарайчике, где тот, против обыкновения, сидел без дела. Бенет молча уселся рядом и уныло вздохнул.
— Согласен, — сказал Кадфаэль, вздрогнув и как бы очнувшись от своих мыслей. — Всем нам сегодня как-то не по себе, что и неудивительно. Но тебе не из-за чего расстраиваться и винить себя. А как тетушка? Ты оставил ее одну?
— Нет, — ответил Бенет. — С ней там соседка, хотя я не уверен, что тетушка рада ее заботам. Наверное, скоро придут и другие кумушки, они так и сгорают от любопытства и постараются выведать у нее все подробности. Судя по первой гостье, они соберутся не для того, чтобы вместе плакать по усопшему. Они будут трещать, как сороки, и еще засветло разнесут вести по всему приходу.
— И скоро умолкнут, помяни мое слово, — рассудительно возразил Кадфаэль. — Стоит только вмешаться Алану Хербарду или кому-нибудь из сержантов. Едва туда явятся представители закона, наступит гробовое молчание. Они начнут расспросы, и окажется, что во всем Форгейте ни одна живая душа ничего слыхом не слыхала и ведать не ведает.
Бенет беспокойно заерзал на лавке, словно его томила если не больная совесть, то ломота в костях.
— Я и не подозревал, что его возненавидели такой лютой ненавистью. Ты и впрямь думаешь, что они будут молчать, как заговорщики, и, даже если знают, кто его погубил, все равно ничего не скажут ?
— Да, думаю, что так. Потому что, наверное, всяк про себя чувствует, что один господь уберег его от греха. Иначе любой из них мог бы оказаться на месте преступника. Но как бы там ни было, тебе-то не о чем беспокоиться! Не ты же проломил ему голову? — совершенно спокойно спросил вдруг Кадфаэль.
— Нет, не я, — бесхитростно ответил Бенет, не поднимая глаз от сложенных на коленях рук; в следующий момент он вскинул взгляд на своего собеседника и с любопытством спросил: — А почему ты так в этом уверен?
— Ну, во-первых, я видел тебя в церкви задолго до начала службы, и хотя никто точно не знает, когда именно умер Эйлиот, я все же полагаю, что это произошло позднее. Во-вторых, я не вижу у тебя причины таить на него обиду, ведь ты сам говоришь, что не ожидал у людей такой озлобленности против него. А в-третьих, и это самое главное, насколько я тебя узнал, ты, мой мальчик, уж коли обозлишься до смерти, никогда не нападешь на врага сзади.
— Что ж, я рад! Спасибо на добром слове! — сказал Бенет, на мгновение просияв. — Ну а как думаешь, что же случилось на самом деле? По крайней мере, насколько известно, ты последний видел его живым. Неужели поблизости не было ни души? Может, кто-то был? Ты никого не видел? Может, кто-нибудь все-таки крался за ним следом?
— За воротами не было ни души. Несколько человек шли из Форгейта в церковь, но в город никто не направлялся. Если кто-то и видел Эйлиота, он должен был встретиться с ним раньше меня и не мог бы понять, куда тот держит путь. Разве что Эйлиот сам бы ему сказал. Но, судя по тому, как он промчался мимо меня, не думаю, чтобы он останавливался, повстречав кого-то другого.
Обдумав услышанное, Бенет произнес, как бы рассуждая сам с собой:
— А ведь его дом совсем рядом! Выйдя из Форгейта, сразу оказываешься напротив монастырских ворот. Вряд ли успеешь кого-то повстречать или тебя кто-то остановит.
— Предоставь лучше властям ломать себе голову над тем, как и что там было, — посоветовал Кадфаэль. — Среди людей, которых они встретят, не будет недостатка в тех, кто не станет притворяться огорченным из-за того, что они лишились Эйлиота, но что касается показаний, то я сомневаюсь, что они многого добьются от местных жителей — будь то мужчина, женщина или ребенок. Что уж тут скрывать — этот человек сеял вокруг себя обиду на каждом шагу! Возможно, он был превосходным секретарем, когда занимался деловой перепиской, счетами и грамотами, но он не имел ни малейшего понятия о том, как надо обходиться с обыкновенными грешными людьми, как убеждать их и как утешать. А для чего, как не для этого, существуют приходские священники ?
Ночью мороз не ослаб, стало даже еще холоднее. Около берега, где росли камыши, пруд покрылся ледяной коркой, глубокие места еще оставались свободными ото льда, не заледенела и полоска текучей воды возле впадения мельничной протоки, и мальчишки, которые спозаранку отправились на пруд в надежде походить по льду, воротились разочарованными. Долбить мерзлую землю, чтобы выкопать могилу для отца Эйлиота, было еще не время, никто не рассчитывал, что помощник шерифа так скоро даст разрешение на похороны, но благодаря морозной погоде спешить с ними было незачем.
Весь Форгейт, казалось, затаил дыхание в напряженном ожидании. Разговоров хватало, но они велись вполголоса и только между проверенными друзьями, и в то же время в воздухе витала какая-то тайная, суеверная радость, словно благополучно пронесло нависшую над головами грозовую тучу. Те, кто не решались высказаться открыто, обменивались молчаливыми взглядами. Чувство облегчения овладело всеми, это было заметно с первого взгляда.
Но вместе с тем ощущался и страх. Кто-то же избавил Форгейт от свалившегося на него бедствия, и теперь каждый, кто в душе мечтал об этом, испытывал такое чувство, словно и на него легла часть вины. Все упорно молчали, делали вид, что ничего не видели, и гнали от себя прочь малейшую догадку, чтобы нечаянно не выдать своих подозрений перед властями, но наедине с собою каждый поневоле строил предположения, стараясь угадать, кто же это взял на себя роль всеобщего спасителя.
За привычными повседневными делами Кадфаэль думал о своем, мысли его неизбежно вращались вокруг смерти отца Эйлиота. Никто, конечно, не сообщит Алану про вспашку лежавшего под паром поля Эдвина, про обиду Элгара, про неосвященную могилу умершего сынишки Сентвина, да и про остальные обиды, из-за которых Эйлиот стал ненавистен всем в округе, однако в этом и не было необходимости. Уиллу Уордену они, должно быть, все уже известны, включая, наверное, и такие мелкие, о которых даже не докладывали аббату. Каждого из обиженных допросят о том, где он был в ночь перед рождеством, а Уилл уж сообразит, где получить подтверждение, что так оно и было. Ибо как бы ни сочувствовали жители Форгейта человеку, убившему Эйлиота, как бы дружно ни покрывали его, правду следовало выяснить, потому что, пока она не откроется, ни для кого не будет душевного покоя. Именно поэтому Кадфаэль, вопреки собственному чувству, желал найти разгадку. А еще из-за аббата. Ведь аббат Радульфус считает себя вдвойне виноватым: сперва в том, что дал пастве негодного пастыря, а затем в том, что не предотвратил его смерть и допустил, чтобы его забодал до смерти один из разъяренных овнов.
«Как это ни горько, — заключил свои размышления Кадфаэль, — правду ничем не заменишь».
Между тем, отвлекаясь иногда от своих мыслей на дела повседневные, Кадфаэль не раз порадовался тому, что Бенет успел вовремя, до того как ударили морозы, закончить зимнюю вскопку и так рьяно взялся за сорняки, что повыдергал их со всех грядок. Теперь земля могла спокойно почивать под слоем инея и чисто ухоженный травный сад мог мирно спать до весны, как наевшийся ежик, что свернулся под грудой сухой листвы и впал в спячку. Хороший работник этот Бенет! Веселый и необидчивый! С ним приятно быть вместе. Сейчас он немного приуныл из-за смерти человека, который привез его с собой и не причинил ему никакого зла, но врожденная жизнерадостность в конце концов возьмет в нем верх.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27


 Розенберг Джоэл - Хранители скрытых путей - 2. Серебряный камень