от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Но разве Бэчилер пришел бы туда, не получив от вас подтверждения, что вы согласны?
— Я дал ему ответ, который не содержал прямого отказа. Он просил оказать ему помощь, сообщить новости и раздобыть лошадь. Он должен был прийти. В его положении он не мог поступить иначе.
А придя, встретил бы грозного и разъяренного недруга, решившего предать его в руки закона, человека, который возомнил себя орудием возмездия в деснице божьей! Да, такая встреча легко могла закончиться смертельным исходом!
— Уилл! — сказал Хью, резко обернувшись к сержанту. — Возвращайся в замок и приведи побольше людей! Мы спросим разрешения у аббата произвести обыск в аббатстве. Надо осмотреть сады, коровники и конюшни, обыскать все амбары, сараи и склады, не пропуская ничего. Начните с мельницы и выставьте стражу на мосту и на тракте! Если, как говорит Кадфаэль, этот молодчик всего лишь полчаса тому назад был в сарайчике, он не мог уйти далеко. И хотя в отношении убийства вопрос остается открытым, сейчас главное отыскать беглеца и взять его под стражу.
— Ты, конечно, не забыл, что есть и другие, очень много других, у кого было не меньше, а гораздо больше причин, чем у Ниниана, желать смерти отца Эйлиота? — сказал Кадфаэль, уединившись с Хью Берингаром в сарайчике.
— Не забыл. Слишком много других, — печально согласился Хью. — И все, что ты мне рассказал об этом юноше — кстати сказать, я не настолько прост, чтобы вообразить, будто ты ничего от меня не утаил, — все это говорит о том, что он мог бы отчаянно драться, защищая свою жизнь, но вряд ли способен напасть сзади. Однако это могло случиться в пылу схватки. Кто знает, на что способен любой из нас в безвыходном положении? А судя по тому, что я знаю о священнике, он дрался бы, как бешеный, любым оружием, которое подвернулось бы под руку. Самое скверное — это бегство юноши, оно наводит на самые худшие предположения.
— Если он узнал, что Жиффар отправился с доносом в замок, у него имелись для этого все основания, — возразил Кадфаэль. — В этом случае ты обязан был засадить его в тюрьму, независимо от того, виновен он в смерти священника или нет. Ты не мог бы поступить иначе. Вот он и сбежал.
— Значит, кто-то его предупредил, — криво усмехнулся Хью. — Не ты ли часом?
— Нет, только не я! — праведно возмутился Кадфаэль. — Я ничего не знал о замыслах Жиффара, иначе шепнул бы о них парню. Нет! Это не я. Мне только известно, что Бенет — впрочем, теперь его, по-видимому, следует называть Нинианом — в сочельник до наступления полночи был уже в церкви. Если он и ходил на свидание к мельнице, то явился туда раньше и ушел, никого не дождавшись.
— Ты мне это уже говорил, и я верю, что так оно и было. Но ведь и Эйлиот тоже, по твоим словам, отправился на встречу загодя. Возможно, он хотел там спрятаться и застать Бэчилера врасплох. Так что у них было вдоволь времени, чтобы схватиться друг с другом и чтобы он убил Эйлиота.
— Когда юноша был в церкви, я не заметил в нем никаких признаков страха или волнения. Пожалуй, некоторое возбуждение, но, по-моему, оно было радостным. А что тебе удалось вытянуть насчет этого дела из наших прихожан? Некоторые из них вполне справедливо обижались на Эйлиота. Интересно, что они говорят?
— Главным образом, как и следовало ожидать, помалкивают. Кое-кто, таких, правда, немного, и вовсе не скрывает своей радости по поводу его смерти. Эдвин, которому передвинули межевой камень, ничего ему не простил, несмотря на то что камень возвратили на место. Жена и дети клянутся, что он в ту ночь никуда не выходил из дома, но так же точно ведут себя и все остальные семьи. Как же иначе! Вот Джордан Эчард, местный пекарь, тот если рассвирепеет, то, пожалуй, и убьет. У него на Эйлиота страшная обида. Он гордится своими хлебами, а отец Эйлиот его оскорбил и не подумал потом извиниться. Горше этого для пекаря ничего нельзя было придумать. Уж лучше бы священник назвал его распутником, это еще куда ни шло, потому что соответствовало бы истине. Поговаривают, что он отец ребенка, родившегося у той девушки, которая потом утопилась, но, судя по тому, что я слыхал, его отцом мог быть чуть ли не любой мужчина в приходе, она ведь никому не отказывала. А наш Джордан уверяет, что в сочельник был трезв и сидел дома, жена все подтверждает, но она — жалкое, забитое существо, слова ему поперек не скажет. А если собрать все, что о нем говорят, выходит, что он редкую ночь спит в своей постели, и, если судить по тому, как его жена все время отводила глаза и как натянуто отвечала, вполне можно подумать, что он в ту ночь дома не ночевал. Но из нее этого клещами не вытянешь. Она его боится и выдавать не хочет, стоит за него горой.
— Другие его женщины вряд ли станут его выгораживать, — сказал Кадфаэль. — Но я не могу себе представить, чтобы Джордан ни с того ни с сего на кого-то поднял руку.
— Возможно, ты прав. Зато про отца Эйлиота это очень даже можно подумать: и духом, и телом он боец хоть куда. Вообрази себе, Кадфаэль, как бы он поступил, застав одного из своих прихожан на пути в чужую постель! Джордан хотя и не драчун, но здоровяк и силач и не какой-нибудь там тихоня, чтобы смиренно дать себя побить. Давая сдачи, он мог нечаянно прикончить противника. Но и Джордан только один из многих и не самый подходящий из подозреваемых.
— Твои люди хорошо потрудились, — вздохнул Кадфаэль.
— А как же! Алан добрый служака и очень старается оправдать доверие начальства. В Форгейте живет некий Сентвин, он из бедняков, его дом стоит недалеко от ярмарочной площади. Ты, наверное, знаешь его историю. А я ничего не знал и впервые услыхал от Алана про младенца, который умер некрещеным, так как Эйлиот не мог, видите ли, прервать свои молитвы! Вот это оказалось для прихожан последней каплей! Никто ему этого простить не может.
— Да неужели против Сентвина обнаружились какие-нибудь улики! — воскликнул Кадфаэль. — Более кроткого человека и не сыщешь. Вот уж кто за всю жизнь и мухи не обидел!
— До сих пор повода не было. А тут его глубоко проняло. Пускай он смиренный, а в глубине души многое бродит. Переживает все молчком и мучается над затаенным горем. Я говорил с ним. Мы допросили стражников, которые дежурили у городских ворот в сочельник, — рассказывал Хью. — Они видели, когда ты вышел из города. В какое время это было и в каком месте ты повстречал священника, ты сам лучше всех знаешь. А спустя несколько минут после тебя из города вышел Сентвин, возвращаясь домой. Он говорит, что ходил туда к приятелю, у которого брал в долг деньги. Все сходится, потому что он действительно возвратил тому шесть пенсов. Сентвин говорит, что хотел расплатиться с долгами, чтобы пойти в церковь с чистой совестью. Он и впрямь пробыл в церкви до самого прославления и оттуда воротился домой. Выйдя из города через несколько минут после тебя, он тоже мог повстречать Эйлиота и увидеть, как тот свернул на дорожку, ведущую к мельнице. Вот и спрашивается: не могло ли у этого тихони взыграть ретивое — ночью-то да на безлюдье, когда ему неожиданно представляется случай расплатиться и с этим долгом, сведя счеты с лихим обидчиком? До службы в церкви оставалось вполне достаточно времени, чтобы они могли схватиться в темноте и один из них успел умереть.
— Нет! — сказал Кадфаэль, — Никогда этому не поверю!
— Потому что одна жестокость громоздится на другую? Но такое тоже случается. Однако успокойся, Кадфаэль! Я тоже этому не верю, хотя такая возможность остается. Многовато тут набирается людей, с которых нельзя снять подозрение, и поручители у них недостаточно надежны, чтобы положиться на их слово. Слишком многие его ненавидели! А тут еще Ниниан Бэчилер! Как бы то ни было, ты же понимаешь, я должен принять все меры к его розыску.
Хью посмотрел на сидящего рядом друга с непроницаемой улыбкой, которая была красноречивей любых слов. Обоим не впервой было без лишних слов заключать между собой такое соглашение, чтобы каждый продолжал придерживаться той линии, какую предписывает его понятие о долге, не обижаясь друг на друга, если при этом сталкивались их интересы.
— Разумеется, — вымолвил Кадфаэль. — Я тебя вполне понимаю.
Глава восьмая
После заутрени Кадфаэль снова зашел в церковь, чтобы подлить благовонного масла в лампаду на алтаре святой Уинифред. Неуемная страсть к изобретению различных благовоний, которую, используй он ее на потребу женского тщеславия, могли бы счесть предосудительной, обретала вполне дозволенный и даже похвальный смысл, будучи направлена на святое служение. Кадфаэль с удовольствием составлял всевозможные сборы душистых трав и цветов. Употребляя их в самых разных сочетаниях, он смешивал нежное благоухание роз и лилий, фиалок и клевера, оттеняя их пряными ароматами руты, шалфея и полыни. Он радовался, что угождает святой Уинифред, ибо святая девственница тоже родилась женщиной и в юности была прекрасной и желанной.
Из северного притвора показался с метлой в руке причетник Синрик, он только что смел с паперти свежевыпавший снег, а сейчас, готовясь к утренней мессе, направлялся к кафедре, чтобы открыть толстый молитвенник, снять нагар со свечей на алтаре для мирян, а по бокам вставить две новые. Кадфаэль поздоровался с ним, когда вернулся в неф, и услышал в ответ обычное спокойное приветствие.
— Мороз-то все никак не отпускает, — сказал Кадфаэль. — Сегодня опять не получится выкопать могилу для Эйлиота.
Он сделал это замечание, так как копать могилы на маленьком погосте у восточной стены церкви, служившем местом погребения аббатов и монахов, входило в обязанности Синрика.
Причетник повел носом и, сожмурившись, принюхался:
— Завтра, может статься, погода переменится. Я чую оттепель.
Что ж, не исключено. Старик жил на дружеской, хотя и не слишком короткой, ноге со стихиями, терпеливо снося их капризы, покуда они обходились с ним милостиво, но в его крохотной каменной каморке над притвором, должно быть, стоял убийственный холод.
— Место уже отвели? — спросил Кадфаэль, невольно заражаясь лаконичной манерой причетника.
— Возле самой стены.
— Значит, не подле отца Адама? Мне казалось, что приор Роберт хотел похоронить его рядом.
— Хотел, — буркнул Синрик. — Да я сказал, что земля еще не уселась, надо, мол, погодить.
— Не ко времени этот мороз. Непогребенный покойник смущает молодых монахов.
— Вот-вот, — отозвался Синрик. — Чем скорее его закопают, тем лучше для всех, Помер, так уж чего там! — Он поправил вторую толстую свечу на подсвечнике и, отступив на шаг, проверил, прямо ли она стоит, чтобы с нее не капало, затем отер свечное сало с ладоней и в первый раз за все время перевел взгляд глубоко запавших глаз на Кадфаэля. Неожиданно его худое лицо озарилось той грустной, полной удивительной нежности улыбкой, которая влекла к нему ребятишек, так что они доверчиво льнули к нему. — Собираешься в Форгейт? Там, поди, есть простуженные.
— Ничего удивительного! — сказал Кадфаэль. — Надо проведать там нескольких ребятишек. Пока ничего серьезного. А что, я еще кому-нибудь нужен? Я свободен и могу навестить еще одного больного. Кто же заболел?
— Это в хибаре вдовы Нест, налево по переулку от ярмарочной площади. Вдова нянчит внучку, бедняжка осталась у нее на руках после смерти ее дочери Элюнед. Женщина беспокоится, что с малышкой что-то неладное. — На этот раз Синрик по необходимости разговорился, объясняя что к чему:
— Дитя отказывается от молока и криком кричит, так его пучит.
— А родился ребенок здоровеньким? — спросил Кадфаэль.
Он подумал, что ребенку сейчас и двух месяцев нет; оставшись без матери, он лишен самой полезной пищи — материнского молока. Кадфаэль еще не забыл, каким ужасом и гневом был охвачен весь Форгейт, потеряв свою любимую шлюху. Если только можно было так назвать Элюнед. Она никогда не просила платы. Если мужчина ей что-нибудь давал, то делал это по своей доброй воле. Она же только одаривала всех — милосердно, но безрассудно.
— Славная девчушка и здоровенькая, как говорит ее бабка.
— А коли так, то можно надеяться, что у нее хватит силенок выжить на этом свете, — утешил Синрика Кадфаэль. — Пойду за отваром для ее животика. А лучше заварю свежего. Кто у вас сегодня служит мессу ?
— Брат Ансельм.
— Вам повезло, — сказал Кадфаэль, направляясь к южной двери, через которую лежал кратчайший путь в его сарайчик. — А то могли бы получить брата Жерома.
Домишко был низенький и тесный, но стоял прочно, и темный закоулок, в который выходило его крыльцо рядом с другим высоким и большим домом, был в этот морозный день чист, так что дышалось легко, однако в теплую и сырую погоду тут, наверное, стояла изрядная вонь. Кадфаэль постучал в дверь и одновременно, чтобы никого не пугать, громко крикнул:
— Хозяюшка! Это брат Кадфаэль из аббатства. Синрик сказал мне, что нужно посмотреть ребенка.
Неизвестно, чье имя, его собственное или Синрика, произвело должное действие, но тотчас же внутри послышалось какое-то движение, раздался недовольный крик грудного ребенка, поспешно переложенного с рук на кровать, затем дверь широко распахнулась, и показавшаяся в темноте проема женщина замахала на монаха рукой, чтобы тот скорее входил, и тут же затворила за ним дверь, не желая напустить лишний холод.
Маленькая комнатенка составляла всю внутренность этого дома, единственное отверстие находилось в потолке и служило вместо дымохода. В теплые дни дверь с утра до вечера стояла нараспашку, но мороз заставил ее закрыть. Помещение освещалось единственной лампадкой и углями, горевшими в железном решете, которое стояло на плоском камне под отверстием в кровле. По счастью, какая-то добрая душа помогла вдове запастись древесным углем, от жаровни тянуло дымком, но не сильно. Обстановка была весьма скудной: в углу лавка для спанья, несколько горшков возле очага, да грубо сколоченный столик. Кадфаэль немного подождал, пока глаза привыкали к тусклому освещению. Наконец из тьмы стали проступать отдельные предметы. Люлька, самый главный предмет в этом доме, стояла в самом теплом углу, куда достигало тепло очага, но не залетал сквозняк от двери и от отверстия в кровле. Дитя в люльке так и заходилось возмущенным криком. Судя по всему, малышка хотела спать, но больной животик не давал ей покоя.
— У меня с собой огарок свечи, — сказал Кадфаэль, неторопливо оглядываясь в комнате. — Я подумал, что нам понадобится побольше света.
С этими словами он вынул свечу из сумки, зажег ее от фитиля, плавающего в глиняной плошке, и поставил на край стола, чтобы свет падал на колыбельку.
Этот огарок с широким основанием остался от одной из толстых свечей, которые горели на стенах церкви. При посещении больных такие огарки были в самый раз, так как крепко стояли, не опрокидываясь, на любой плоской поверхности. В хлипких деревянных хибарках следовало соблюдать особенную осторожность. Правда, дом вдовы Нест, хотя и бедный, был построен довольно основательно.
— Тебе приносят древесный уголь? — спросил Кадфаэль, оборачиваясь к хозяйке, которая неподвижно смотрела на него с застывшим выражением безнадежной покорности.
— Мой покойный муж был лесником в Эйтоне. Новый работник аббатства меня не забывает, он дает мне и другое топливо.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27


 Перов Юрий