от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Конь, нетерпеливо переступавший ногами, порывался к воротам и слегка потеснил всех стоявших рядом людей, кроме брата Кадфаэля, находившегося в стороне, поближе к сторожке.
— Закатай рукав. Левый.
Эвальд обвел собравшихся угрюмым взглядом, а затем, набычившись, накинул поводья на правую руку и сделал, что было велено. И все увидели белоснежную льняную тряпицу, повязанную братом Марком.
— Ты поранился, Эвальд? — негромко спросил Прескот. Голос его звучал сурово.
«Ежели этот парень быстро соображает, то, пожалуй, может и выпутаться, — подумал Кадфаэль. — Ему только и надо, что признаться, будто рану он получил в драке, а историю с гвоздем придумал и рассказал брату Марку, чтобы скрыть свою провинность». Но, видать, Эвальд был тугодумом и крепко надеялся, что его лжи поверят. Однако, если, перевязывая рану, брат Марк сумел отличить след ножевого удара от царапины, нанесенной гвоздем, то Прескот и подавно сделает это с первого взгляда.
— Я оцарапался гвоздем, когда снимал сбрую со стены в конюшне, милорд.
— И тогда же порвал рукав? Видно, здоровенный попался гвоздь, туника-то у тебя из плотной материи. — Шериф резко обернулся к Хью Берингару и спросил: — Тот лоскуток здесь?
Хью вытащил из-за пазухи сложенный лист пергамента и развернул его. В пергамент была завернута узенькая полоска ткани. С виду она больше всего напоминала побуревшую, жухлую травинку, и лишь тоненькая льняная нить на конце указывала, что это на самом деле.
Но для Эвальда этого было достаточно. Он отшатнулся — так, что конь от неожиданности попятился на несколько ярдов. Иво отскочил в сторону, а не то угодил бы под копыта. Чтобы удержать жеребца, конюху пришлось ухватиться за повод обеими руками.
Когда Эвальду наконец не без труда удалось успокоить гнедого, шериф приказал ему:
— Дай сюда тунику.
Конюх перевел взгляд с лоскутка, который сразу же признал, на невозмутимое, но не сулившее ничего доброго лицо Прескота и выполнил приказ, однако вовсе не так, как от него ждали. Размахнувшись, он швырнул тунику в лицо шерифу, одним прыжком взлетел в седло, ударил пятками в лоснящиеся бока и громко вскрикнул. Конь рванулся с места и, как стрела, помчался к воротам.
На пути у него стоял только Иво, и конюх, не колеблясь, направил коня на своего лорда. Тот отпрыгнул в сторону, но, когда гнедой проносился мимо, сумел уцепиться за узду. Конь потащил его за собой, и тогда Эвальд с силой пнул Корбьера ногой. Тот тяжело упал и покатился под ноги шерифу и Хью, бросившимся было в погоню за беглецом.
Эвальд, вылетев тем временем за ворота, бешеным галопом мчался по предместью, а на монастырском дворе не было ни одного верхового, чтобы пуститься вдогонку. Как назло, именно сегодня шериф явился в обитель, не взяв с собой ни стражников, ни стрелков.
Зато у Корбьера стрелок был. Турстан Фаулер бросился к своему господину, чтобы помочь ему подняться. У Иво падение сбило дыхание, он не мог вымолвить ни слова и лишь указал рукой в направлении ворот и предместья. Фаулер побежал туда, а Корбьер, с трудом встав на ноги, заковылял следом. Его ободранное лицо было искажено от ярости. Преследователи выбежали на дорогу и остановились, беспомощно глядя вслед стремительно удалявшемуся всаднику. Все понимали, что, стоит Эвальду отъехать на несколько миль от Шрусбери, он укроется в лесах, словно лис в норе, и тогда ищи его свищи.
— Останови его! — вскричал Иво, задыхаясь от гнева.
Арбалет Турстана был уже натянут, и сокольничий без промедления поспешил выполнить приказ. Ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы вытащить стрелу, наложить ее и с громким щелчком спустить тетиву. Послышались испуганные женские крики. Многие прохожие обернулись на выстрел и тут же пригнули головы.
Эвальд, припавший к шее коня, неожиданно дернулся и, выпустив поводья, откинулся назад. Некоторое время он каким-то чудом удерживался в седле, а затем качнулся и рухнул на дорогу. Перепуганный гнедой, лишившийся своей ноши, во весь опор скакал по предместью, распугивая прохожих, но это уже не имело значения. Рано или поздно кто-нибудь поймает его и вернет хозяину.
Что же до конюха Эвальда, то, когда к нему подбежали испуганные торговцы, он был уже мертв и, скорее всего, испустил дух еще до того, как упал на землю.
— Он был моим вилланом, — заявил Иво в сторожке, куда принесли тело Эвальда. — Я имел право судить его и покарать смертью за преступление. Мне нет нужды ни оправдываться самому, ни оправдывать своего стрелка, который всего лишь выполнил мой приказ. А сейчас все мы видим, что на руке у него след не от гвоздя, а от кинжала, да и лоскуток этот, безусловно, вырван из его рукава. Разве хоть у кого-нибудь осталось сомнение в том, что именно он убил перчаточника?
Сомневаться в этом и впрямь не приходилось. Кадфаэль по просьбе Хью осмотрел тело Эвальда и окончательно удостоверился в том, что рука конюха помечена кинжалом Эана из Шотвика. Мало того, в седельной суме Эвальда нашлось кое-что явно позаимствованное в палатке перчаточника: набитый монетами кошель из тонкой кожи и две пары женских перчаток, которые конюх наверняка прихватил в подарок жене или сестрице. Конечно же, он был убийцей.
Турстан Фаулер, застреливший своего товарища, убийцей себя вовсе не считал. Он сделал то же, что сделал бы любой из лучников Прескота, получив от шерифа подобный приказ. Случившееся ничуть не помешало ему с аппетитом поужинать. По-видимому, сокольничий считал, что он обязан выполнять волю своего лорда, а остальное его не касается.
— Это я привез Эвальда сюда, — с горечью продолжал Иво, вытирая кровь с ободранного лица, — а он не только преступил закон, но и покрыл позором мое имя. Я имел право и должен был покарать его сам.
— Не стоит переживать, — лаконично заметил Прескот. — Графство избавлено от необходимости судить и вешать негодяя, что к лучшему. По-моему, преступник и сам предпочел бы такой конец. А вот выстрел, скажу я вам, был превосходный. Вашему сокольничему цены нет. Я и не думал, что можно попасть в скачущего всадника с такого расстояния.
Иво пожал плечами.
— Я знаю цену Турстану, иначе никогда бы не решился отдать подобный приказ. Стрелок поплоше мог бы, упаси Господи, задеть кого-нибудь из прохожих или поранить моего коня. Правда, я не рассчитывал на то, что Турстан сразит Эвальда наповал…
— Жаль только, — вздохнул шериф, — что теперь он не назовет имена своих сообщников. А ведь преступников вроде было двое, верно, Берингар?
— Я надеюсь, — промолвил Иво, — вы убедились в том, что ни Турстан, ни Аральд, мой младший конюх, никак не причастны к этим злодеяниям.
Обоих слуг допросили по настоянию самого Корбьера. Турстан после своей единственной промашки вел себя наилучшим образом, а Аральд был добродушным деревенским парнишкой. За время ярмарки оба завели немало приятелей среди других слуг, и все отзывались о них с одобрением. Зато Эвальд отличался угрюмым нравом и всегда держался особняком, а потому, узнав о его злодеянии, никто особо не удивился.
— С убийством перчаточника все ясно, — промолвил шериф, — но на ярмарке были совершены и другие преступления. Как ты думаешь, Хью, они тоже дело рук этого негодяя?
— Я не могу отделаться от мысли, — медленно проговорил Берингар, — что убийство мастера Томаса было совершено одним человеком. И что-то мне подсказывает — сам не знаю что, ибо доказательств у меня нет, — что купца из Бристоля убил не этот малый. В остальном же — трудно сказать. Сторож мастера Томаса уверяет, будто нападавших было двое, но он мог и приврать, чтобы оправдать свое бездействие, вызванное либо недостатком храбрости, либо, напротив, наличием здравого смысла, — это уж как посмотреть. Ну а на баржу среди бела дня, надо полагать, поднимался только один человек: зашел себе спокойно, будто по делу — что-то взять или положить. Короче говоря, если на ярмарке действовало двое преступников, один из них, несомненно, Эвальд. А вот кто другой — по-прежнему покрыто мраком.
После повечерия Кадфаэль направился к аббату Радульфусу доложить обо всем случившемся. Разумеется, шериф проявил надлежащую учтивость и уже сообщил аббату о последних событиях, но Радульфус желал выслушать и точку зрения Кадфаэля, ибо доверял монаху и знал, что тому небезразлично доброе имя обители и Бенедиктинского ордена. Трудно было примириться с тем, что насилие бросало тень на аббатство, славившееся как прибежище мира и спокойствия. Радульфус выслушал Кадфаэля молча, с непроницаемым лицом. Трудно было понять, осуждает он или одобряет постигшую Эвальда кару.
— Всякое насилие — зло, — промолвил наконец аббат, — но, увы, мы живем в несовершенном мире, зло и насилие в нем извечно соседствуют с красотой и добром. Больше всего меня заботят две вещи, и одна из них даже тебе, брат, может показаться не столь уж существенной. Я благодарен Господу за то, что кровь этого несчастного пролилась за пределами монастырских стен. Ты уже давно стал монахом, но до того жил в миру и приобрел богатый опыт. Однако многие братья не имеют таких познаний. Ради них мы стремимся, чтобы обитель, как священное убежище, где всякий может укрыться от бед и тревог мира, оставалась незапятнанной. Второе же, что меня беспокоит, наверняка и для тебя имеет не меньшее значение. Действительно ли этот человек виновен? Ты уверен, что он и вправду убийца?
— Я уверен, — старательно подбирая слова, ответил Кадфаэль, — в том, что он, несомненно, причастен к убийству, но, скорее всего, не он один.
— Стало быть, как ни сурова кара, он получил справедливое воздаяние?
Кадфаэль молчал.
Радульфус внимательно посмотрел на него и промолвил:
— Я вижу: ты не удовлетворен.
— Святой отец, тем, что человек, причастный к убийству, получил по заслугам, я удовлетворен, ибо доказательства его вины очевидны. Но если преступников было двое, то выходит, что один из них поплатился жизнью, а другой остался безнаказанным. Где же тут справедливость? Кроме того, за всеми этими событиями кроется какая-то тайна, и это не дает мне покоя.
— Завтра все гости ярмарки разъедутся по домам, а среди них и неведомый убийца, который может избежать наказания. Не думаю, что такова воля Господня. — Радульфус умолк и, поразмыслив, продолжил: — Впрочем, возможно, что Богу угодно предоставить завершение всей этой истории не нам, а кому-то другому. Продолжай свое бдение, брат, ибо до завтрашнего утра мы в ответе за все, что бы ни случилось.
Брат Марк, пригорюнившись, сидел на краешке своего топчана, подперев голову руками. В детстве Марку довелось хлебнуть горя. Он и в обитель-то попал не по своей воле, и не понаслышке знал, что такое сиротство, нужда и несправедливость. Но все невзгоды казались ему ничем в сравнении со смертью, тем паче такой нежданной и жестокой, как гибель Эвальда. Жить, даже в крайней бедности, впроголодь, надрываясь на непосильной работе, все же значило жить. Для последнего бедняка светит солнце, зеленеют деревья, цветут цветы и щебечут птицы. Марк любил жизнь и готов был принять ее, какою бы она ни была, и смириться со смертью он не мог.
— Дитя, — терпеливо утешал его сидевший рядом Кадфаэль, — пойми, что смерть всегда сопутствует жизни. Помнишь, прошлым летом в этом городе было казнено девяносто пять человек, причем ни один из них не был убийцей. Они погибли из-за того, что в междоусобной распре оказались на стороне побежденного. Во время войны смерть часто настигает и слабых женщин, и невинных детей, и старцев, всю жизнь творивших только добро. Да и в мирные дни многие ни в чем не повинные люди становятся жертвами безжалостных злодеев. Но это не должно подорвать твою веру в конечное торжество справедливости. Пойми, мы способны увидеть лишь малую часть единого гармоничного целого — оттого и мир представляется нам далеким от совершенства.
— Я знаю, — отозвался Марк, не отнимая ладоней от лица. Кадфаэлю юноша верил безгранично, однако оставался безутешен. — Знаю, но ведь этот бедняга был казнен без суда…
— Точно так же, как девяносто четыре человека из числа погибших в прошлом году, а девяносто пятый пал жертвой убийцы. Повторяю: нам дано увидеть лишь разрозненные части единого целого, наша задача — попытаться соединить их вместе, и помочь в этом может только вера.
— Но он умер без покаяния и отпущения! — не унимался Марк.
— Так же как и перчаточник, ставший его жертвой. А ведь Эан из Шотвика никого не убивал и не грабил, во всяком случае, грехи его ведомы одному Всевышнему. Поверь, многие из тех, кому пришлось покинуть этот мир без отпущения, будут допущены в райские ворота прежде иных, кого проводили в последний путь со всеми должными церемониями. Там, в царствии небесном, пастухи и пахари могут иметь преимущество перед епископами и королями, а тем, кто привык похваляться сотворенным добром, придется уступить место несчастным, содеявшим зло, но смиренно признавшим свою вину и возжелавшим искупить ее.
Мало-помалу брат Марк начал прислушиваться к словам старшего друга. Наконец он открыл Кадфаэлю истинную причину своей печали:
— Я ведь помогал ему, держал его за руку, видел, как он морщился от боли, когда я промывал его рану. Я чувствовал его боль. Она была не такой уж сильной, но я ее чувствовал. И мне было приятно доставить ему облегчение — смазать рану бальзамом и перевязать руку чистой тряпицей. Это было совсем недавно, а сейчас он уже мертв, пронзен стрелой из арбалета. Был человек — и нет его. — Брат Марк утер слезы и с укором глянул на Кадфаэля. — Какой смысл помогать больному, если ему суждено расстаться с жизнью всего через несколько часов.
— Мы с тобой говорили о душах, а не о бренных телах, — терпеливо пояснил Кадфаэль, — и кто знает, может быть, доброта, с которой ты ухаживал за его раной, помогла ему найти путь к вечному спасению. Душа бессмертна, и никакая стрела не в силах ей повредить. Но бальзам для души существует.
Филип начал расследование с того, что отыскал на лугу у реки, где молодые горожане практиковались в стрельбе из лука, своего приятеля Джона Норриса. Вместе они отправились к лавке Эдрика Флешера и выманили со двора его рассыльного. Злоключения молодого Корвизера начались именно с того момента, когда эти двое приняли его из рук брата Кадфаэля и увели с пристани, подальше от стражников шерифа.
Друзья рассказали, что сначала они протащили его через сады, а затем по закоулкам предместья, стараясь избегать людных мест, а потом усадили возле первой попавшейся палатки, владелец которой торговал спиртным, полагая, что ему не повредит выпить, чтобы прийти в себя. Глоток хмельного и впрямь помог пареньку: голова прояснилась и ноги не так подкашивались. Только вот благодарности друзья от него не дождались. Филип был зол на себя, но свою досаду сорвал на приятелях. Он заявил, как деликатно выразился Джон, что сам в состоянии о себе позаботиться, а им посоветовал пойти и предупредить об опасности тех ребят, которые, не зная о появлении стражи, продолжали буйствовать в предместье, переворачивая лотки и раскидывая товары. Друзья не обиделись, понимая, что у Филипа голова раскалывается, и некоторое время следовали за ним на почтительном расстоянии.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


 Браун Картер - Рик Холман - 25. Неуловимая Фламини