от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Она швырнула ковер, надеясь, что Корбьер успеет схватить его и завернуться, чтобы хоть немного укрыться от жара, но было слишком поздно — ему уже ничто не могло помочь.
Почти все помещение заволокло дымом. Прикрывая рукой рот и нос, Эмма все дальше отступала к двери. Вслед ей неслись душераздирающие крики Корбьера. Дверь была рядом, у нее за спиной, но ключ остался у Иво, и добраться до него не было никакой надежды. Уже занялись стены, громко трескаясь и выбрасывая огненные струи.
Эмма прижалась к двери и забарабанила в нее изо всех сил, отчаянными криками о помощи заглушая шум пламени. Ей показалось, что она услышала ответные крики, но они доносились издалека, откуда-то снизу. Обеими руками девушка вцепилась в висевшие по сторонам двери еще не вспыхнувшие шпалеры, разорвав истлевшую ткань, скомкала их и бросила на другой конец комнаты. Стены возле двери теперь были оголены, и это позволяло надеяться, что пламя не сразу перекроет единственный выход. О боли в обожженной руке Эмма совсем забыла и действовала ею так же, как и здоровой. Людям, о спасении которых она так пеклась, больше ничто не угрожало, ибо никому более не суждено прочесть письмо, так и не дошедшее до Ранульфа Честерского. Вместе с письмом погиб и злодей, стремившийся завладеть им. Крики Иво уже потонули в реве пожара, реве, превращавшемся в равномерный гул, напоминавший деловитый шум ярмарки. Казалось, спасения нет и для нее, но Эмма была молода, решительна, настойчива и не собиралась покорно, без сопротивления расстаться с жизнью. Она вновь барабанила в дверь, вновь звала на помощь, но помощи не было. Не было слышно ни встревоженных голосов, ни торопливых шагов — ничего, кроме торжествующего завывания огня, которое становилось с каждым мигом все громче и громче.
В отчаянии Эмма склонилась к замочной скважине. Она звала из последних сил, но их оставалось все меньше. Удушливая тьма обступала ее. Девушка упала на колени, а затем легла на пол, пытаясь уловить тоненькую струйку воздуха, пробивавшуюся сквозь щель под дверью. Мрак сомкнулся над ней, и она провалилась в небытие.
Промчавшись по дороге вдоль Долгого Леса, Филип почти сразу же заплутался среди тропинок, змеившихся между холмами. Ему пришлось искать местного жителя, чтобы выведать кратчайший путь в Стэнтон Коббольд. К счастью, первый попавшийся навстречу арендатор подробно рассказал юноше, как проехать к манору. Обернувшись, чтобы указать направление, крестьянин приметил ровный столбик дыма, темневший и густевший прямо на глазах.
— Э… — протянул он, — похоже, горит-то в Стэнтон Коббольде или совсем рядом. Леса нынче сухие, того и гляди, заполыхают. Дай Бог, чтоб огонь не затронул дома, а то в эдакую сушь…
— Далеко ли дотуда? — в ужасе воскликнул Филип.
— Миля с небольшим будет. Тебе бы лучше…
Но Филип уже пропал из виду: пришпорив краденого скакуна, он рванулся с места бешеным галопом. При этом юноша не отрывал глаз от растущего дымного столба, напрочь позабыв о дороге, а поскольку скакал он по неровным, извилистым тропкам, запросто мог свернуть себе шею. Но, видать, судьба хранила его. С каждой минутой зрелище становилось все более устрашающим. Сквозь клубы дыма начали пробиваться языки пламени. Задолго до того, как Филип достиг границы манора и вылетел из леса к огражденной частоколом прогалине, он уже слышал треск балок, расщеплявшихся в огне, словно под ударами топора. Каждый такой звук ранил его в самое сердце. Сомневаться не приходилось: горел дом, а не лес.
Ворота были распахнуты, а по двору носились растерянные слуги. Одни тащили всевозможную утварь, другие поспешно выводили перепуганных лошадей и ревущий скот из хлевов и конюшен, находившихся в опасной близости от охваченного пламенем крыла дома. Глазам Филипа предстало страшное зрелище: длинное каменное строение не было охвачено огнем и напоминало пустую раковину, но деревянное крыло полыхало вовсю. Слуги не знали, за что хвататься, служанки испуганно визжали, и в этой суматохе никто не обратил на Филипа никакого внимания. Слуги не чаяли такой беды и вконец потеряли голову. Филип вытащил ноги из коротких для него стремян — удлинять их у него, понятное дело, времени не было — и соскочил с коня, предоставив его собственной воле. Заметив пробегавшего мимо скотника, юноша ухватил его за плечо и развернул лицом к себе.
— Где твой лорд? И девушка, которую он сегодня привез?
Слуга ошарашенно вытаращил глаза. Филип яростно потряс его за плечи и закричал:
— Девушка! Что он с ней сделал?
Скотник растерянно пожал плечами и указал на столб дыма:
— Они в соларе, и мой лорд, и… Там-то и начался пожар.
Не теряя времени Филип оттолкнул его и стремглав бросился к лестнице.
— Ты куда, дурак? — закричал ему вслед слуга. — Там сейчас хуже, чем в аду. В живых уже никого не осталось. Дверь заперта, а ключ был у нашего лорда. Ты сгоришь заживо.
Вся эта тирада не произвела бы на Филипа ни малейшего впечатления, когда бы не упоминание о закрытой двери. Если она заперта, ему придется открыть ее во что бы то ни стало. Среди сваленной грудами во дворе утвари юноша бросился искать инструмент, который помог бы ему взломать дверь. Кухонные ножи и тесаки для разделки мяса не годились для этой цели, но тут ему на глаза попалось кое-что получше. Среди оружия, что успели выгрести из каминного зала, оказался тяжелый топор — наверное, один из предков Иво предпочитал орудовать им в бою. «Надо же, — подумал юноша, — никому из этой трусливой челяди и в голову не пришло воспользоваться таким подходящим предметом. Их лорд сгорит, прежде чем хоть кто-то рискнет обжечь себе руку».
Перепрыгивая через три ступеньки сразу, Филип взлетел наверх, в черную удушливую пещеру зала. Жар здесь оказался не так уж силен, его смягчали толстые каменные стены. Гораздо опасней был едкий дым. При первом же вздохе у юноши запершило в горле. Ему пришлось задержаться на несколько мгновений: он разорвал рубаху, обернул нижнюю часть лица материей, закрыв рот и ноздри, и тотчас продолжил свой путь, двигаясь на ощупь вдоль стены к противоположному концу зала, откуда тянуло жаром и вырывались языки пламени. Эмма находилась где-то там, и ничто, кроме ее спасения, не имело для него значения.
Вслепую он добрался до подножия лестницы, ведущей наверх, споткнулся о первую ступеньку и в спешке начал подниматься, низко пригнувшись, чтобы легче было дышать. Основная масса дыма, казалось, поднималась вверх и стелилась под потолком. Попав в галерею Филип сразу увидел дверь, ведущую в солар: дым тонкими струями пробивался наружу, очерчивая ее со всех четырех сторон, но сама дверь еще не горела. Юноша замолотил в дверь, задергал ее, однако она не поддавалась. Он отчаянно закричал, призывая Эмму, — ответа не было. Изнутри доносилось лишь гудение пламени.
Филип, целя в замок, размахнулся топором с неистовством норманского берсеркера. Дверь была крепка, но менее грозные топоры валили деревья, из которых она сработана. Глаза Филипа щипало, по щекам текли слезы, но это шло ему только на пользу, так как слезы смачивали ткань, прикрывавшую рот. Яростные удары расщепляли доски, но замок держался. Филип ударил с такой силой, что топор засел в двери и юноша с трудом его вытащил. Следующий удар он нанес в то же место, надеясь расширить щель, и тут замок с клацаньем выломался, а дверь подалась, но тут же застряла, приоткрывшись примерно на ширину ладони. Филип дернул ее и понял, что вверху дверь свободна, но что-то держит ее снизу. Он просунул руку в щель, чтобы прощупать пол, и наткнулся на копну шелковистых волос. Эмма лежала здесь, у самого дверного проема, и, хотя она лишилась чувств от дыма, пламя не успело коснуться ее.
Как только дверь приоткрылась, в комнату проник свежий воздух, подпитавший огонь. Пламя яростно вспыхнуло с новой силой, и Филип понял: в его распоряжении лишь несколько мгновений, иначе огонь пожрет и его, и Эмму. Он наклонился и, ухватив лежащую девушку за руку, сдвинул ее в сторону, что дало возможность открыть дверь пошире — ровно настолько, чтобы мгновенно вытащить Эмму наружу и тут же снова захлопнуть дверь, оставив ревущего демона внутри.
Он успел заметить, как задымленная комната озарилась огненным всполохом, опалившим ему волосы и брови. Филип легко вскинул обмякшее, бесчувственное тело Эммы на плечо и чуть ли не покатился вниз по ступенькам. Еще один язык пламени вырвался из-под двери и метнулся вдогонку беглецам, но смог, как показалось Филипу в тот момент, только лизнуть его пятки. Лишь впоследствии, осмотрев башмаки, юноша понял, что лестница уже горела у него под ногами.
Когда Филип добрался до дверей, ведущих на улицу из каминного зала, голова его кружилась и ноги подкашивались. Он боялся, что упадет вместе со своей драгоценной ношей, а потому присел на каменные ступени и, стянув покрывавший лицо дымящийся обрывок рубахи, стал жадно вдыхать свежий, чистый воздух.
Первое время он не очень четко видел и слышал: все, происходившее вокруг, казалось расплывчатым и отдаленным. Он даже не заметил, как во двор галопом влетел Хью Берингар в сопровождении стражников, и узнал о прибытии подмоги, лишь когда к нему подошел брат Кадфаэль. Монах мягко высвободил Эмму из объятий юноши, поднял ее на руки и сказал:
— Ты славный паренек. Не бойся, я отнесу ее вниз. Пойдем с нами. Обопрись на меня, вот так вместе и спустимся. Давай найдем тихий уголок и посмотрим, что я смогу сделать для вас обоих.
Неожиданно Филип вздохнул, лицо его стало пепельно-серым. Не доверяя своим ногам, а потому не решаясь встать, он с ужасом в голосе спросил:
— Она…
— Она дышит, — успокоил его брат Кадфаэль. — Идем, поможешь мне о ней позаботиться. Надеюсь, что с Божией помощью с ней все будет в порядке.
Открыв глаза, Эмма увидела чистое, ясное небо и склонившиеся над ней озабоченные лица. Одно из них, как всегда дружелюбное и внимательное лицо брата Кадфаэля, девушка узнала сразу, хотя и понятия не имела, откуда здесь взялся монах, как, впрочем, не осознавала, где она сама и что с ней. Другое лицо склонилось настолько близко, что его трудно было рассмотреть, и выглядело оно по меньшей мере странно: вся его верхняя часть была измазана копотью и сажей, которую пробороздили извилистые ручейки засохшего пота. Над висками курчавились опаленные волосы. Но с этого лица на нее взирали чистые, как небо над головой, ясные карие глаза — взирали с такой бесконечной любовью и преданностью, что это измазанное лицо, и прежде-то не отличавшееся особой красотой, дарило ей успокоение и казалось самым привлекательным из всех, какие ей случалось видеть. Лицо, которое она видела в последний раз перед тем, как оно превратилось в пылающий факел, воплощало в себе честолюбие, алчность и жестокость, укрывшиеся под лицемерной маской благородства и красоты. Это же лицо, простое и непритязательное, открывало иную, истинно прекрасную сторону человеческой натуры.
Лишь когда она легонько пошевелилась и Филип сразу же изменил позу, чтобы ей было удобнее, Эмма поняла, что покоится в объятиях этого человека. Чувства постепенно возвращались к ней, вернулась и боль. Ее голова лежала на его груди, щека была прижата к тунике. Грубой, домотканой тунике — обычной одежде ремесленника. Конечно, ведь он же сапожник. Никудышный мальчишка из семьи мастерового. Что можно было сказать по этому поводу? От юноши все еще пахло дымом и палеными волосами, хотя Кадфаэль и хлопотал вокруг с кружкой воды из колодца. Никудышный мальчишка примчался за ней в манор и вынес ее из огненного ада. Неужто она так много для него значила? Она, маленькая, никчемная девчонка…
— Она открыла глаза, — взволнованно прошептал Филип, — смотри, она улыбнулась.
Кадфаэль склонился пониже:
— Как ты себя чувствуешь, дочка?
— Я жива, — пролепетала девушка едва слышно, но с несомненным удовольствием.
— Жива-живехонька. Благодари за это Господа, ну а уж после него, конечно, Филипа. Ну а сейчас лежи спокойно, а я поищу плащ. Тебя надо будет завернуть потеплее, потому как скоро может начаться озноб. И тебе будет больно, бедная моя девочка, ты сильно обожгла руку, а смягчающих мазей у меня с собой нет, и я не смогу по-настоящему помочь тебе, пока мы не вернемся в обитель. Постарайся держать руку в покое: чем меньше будешь ею шевелить, тем лучше. Скажи, как это получилось, что ты цела и только рука обгорела?
— Я сунула ее в жаровню, — промолвила Эмма, вспоминая случившееся, но тут же увидела, как испуганно расширились при ее словах глаза Филипа, и неожиданно поняла: она не должна ожесточать чистое сердце этого юноши рассказом о лжи, вероломстве и подлости. Когда-нибудь она непременно поделится пережитым, но не с Филипом.
— Он напугал меня, — промолвила Эмма, осторожно пытаясь исправить ошибку, — и я с перепугу схватилась за жаровню. Я не хотела устраивать такой пожар…
Между тем Хью Берингару и его стражникам удалось собрать растерянных слуг и организовать работу по спасению того, что еще можно было спасти. Наружные постройки поливали водой, так как дом продолжал полыхать, разбрасывая вокруг искры и обломки горящего дерева. Необходимо было спасти эти строения, чтобы было где разместить скот, да на первое время и людей. Деревянное крыло сгорело уже почти полностью, но было очевидно: лишь через несколько дней жар спадет настолько, что можно будет попробовать отыскать в золе обгорелые кости Иво Корбьера.
— Поднимите меня, — попросила Эмма, — я хочу осмотреться.
Филип поднял девушку и усадил на зеленую траву рядом с собой. Они сидели в дальнем углу двора, привалившись спинами к забору.
Окружавшие двор хлева и амбары, обильно политые водой, поблескивали в лучах вечернего солнца. У господского дома все еще суетились люди, передавая по цепочке полные ведра. Когда жар спадет, в уцелевшей каменной части дома найдется кров и для животных, и для людей. Почти всю утварь удалось сохранить, и, если даже пожар повредил запасы, хранившиеся в подвале, едва ли он мог загубить их полностью. Нынче лето, а стало быть, никто не замерзнет и не оголодает, ну а до наступления зимы кто-нибудь да позаботится о восстановлении дома. В конечном счете этот ужасный пожар унес всего лишь одну человеческую жизнь.
— Он мертв, — промолвила Эмма, глядя на дымящиеся руины, откуда вынесли ее, но не Иво.
— Увы, это так, — просто ответил Кадфаэль. Монах мог лишь догадываться, но девушка знала точно — Иво не мог спастись.
— А что с другим? — спросила она.
— С Турстаном Фаулером? Его взяли под стражу. Теперь им займется сержант. Я уверен, — мягко добавил монах, — это он убил твоего дядю.
Эмма ожидала, что при приближении Берингара и стражников сокольничий вскочит на коня и попытается скрыться, но, если поразмыслить, с какой стати ему было бежать. Ведь, когда он уезжал из Шрусбери, никто его ни в чем не подозревал. В аббатстве все были уверены, что Эмма отправилась домой, в Бристоль. Почему они — монах, Хью и, в первую очередь, Филип — решили, что ей грозит опасность, и примчались сюда? Девушке предстояло многое узнать, так же как и о многом поведать. Но на это у нее еще будет время. Сейчас же она могла лишь радоваться вновь обретенной жизни.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


 Славянский эпос - Русские былины - 10. Алеша Попович и Илья Муромец