от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


К тому времени они уже вышли на дорогу и свернули налево, где между поросшими пышной зеленью берегами поблескивала река. Оттуда они по каменному мосту направились к городским воротам. Эмма подняла голову и взглянула на брата Кадфаэля, на ее бледных щеках выступил румянец, а в глазах, словно отблеск реки, играли искорки. Девушка улыбалась, улыбка была слабой и едва заметной, но оттого не менее прекрасной.
— Знаешь ли, брат Кадфаэль, — порывисто промолвила она, — он был очень хорошим человеком. Конечно, нерадивым слугам, бездельникам и проходимцам от него доставалось, но ко мне он всегда был Добр. Он никогда в жизни не нарушил своего слова и всегда был верен своему господину… — В своем воодушевлении и бесхитростном желании воздать хвалу покойному она чуть было не сказала: верен своему господину до самой смерти!
Вид у нее при этом был такой героический, что, несмотря на детское личико, к ее словам нельзя было не отнестись серьезно.
— Всевышнему все ведомо, — участливо промолвил Кадфаэль, — и нет надобности напоминать ни о чем. Ты же помни, что перед тобой целая жизнь, и он наверняка хотел бы, чтобы ты продолжила его дело, воздав тем самым должное его памяти.
— О да! — сказала Эмма, просияв, и доверчиво положила руку на рукав монаха. — Так я и собираюсь поступить. Именно это и было у меня на уме.
Оказавшись в мастерской Мартина Белкота, расположенной в сторонке от поднимавшейся по склону холма улочки, называвшейся Вайль, Эмма четко и ясно изложила все, что ей требуется. Она с первого взгляда по достоинству оценила плотника, простого и надежного, под стать его изделиям. К тому же приятно было познакомиться и с его младшими детишками, которые с веселым щебетом, ничуть не робея, выбежали поглазеть на сразу же приглянувшуюся им гостью. Что же до старшего отпрыска почтенного плотника, Эдви, проштрафившегося накануне и отпущенного домой Берингаром после изрядной выволочки, то он с видимым смирением строгал какую-то доску в уголке мастерской, однако не выглядел слишком уж подавленным. Во всяком случае, парнишка с любопытством поглядывал на девушку яркими, зеленовато-карими глазами, а, улучив момент, заговорщицки подмигнул брату Кадфаэлю.
Но пока они шли через город к замку, то поднимаясь извилистой улочкой к вершине холма, то спускаясь по пологому склону, то вновь поднимаясь к воротам цитадели, девушка приумолкла, перебирая в памяти вчерашние события и обдумывая то, что собиралась рассказать шерифу.
Когда они подошли к крепостным воротам, глаза Эммы тревожно расширились, но, как ни грозен был замок, ничто в его облике уже не напоминало об осаде. Ворота были распахнуты, и стража беспрепятственно пропускала горожан, стекавшихся к шерифу со своими жалобами и прошениями, ибо Жильбер Прескот, многоопытный, искушенный как в делах войны, так и в делах мира рыцарь, которому уже перевалило за пятьдесят, слыл человеком хотя и суровым, железной рукой искореняющим всякое беззаконие, но справедливым в разборе повседневных дел. Если он и не предоставил городу существенной помощи в устранении ущерба, понесенного во время осады, то, с другой стороны, и не облагал горожан непомерными поборами на восстановление столь же основательно пострадавшего замка. Одна из башен на большом дворе до сих пор была заключена в строительные леса, а грозившая вот-вот рухнуть крепостная стена поддерживалась деревянными опорами. Эмма смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами.
Не только монах и девушка спешили в замок: туда направлялись обеспокоенные отцы, надеявшиеся, что их набедокуривших отпрысков отдадут им под залог, двое монастырских служителей, которым досталось во время вчерашней свалки, и многочисленные свидетели, находившиеся на мосту или на пристани в разгар событий. Всех их через помещение для стражи провели в просторный каменный зал, увешанный прокопченными шпалерами. Здесь царила прохлада. Кадфаэль приискал для Эммы местечко на скамье, стоявшей у стены. Девушка уселась и принялась осматриваться хотя и беспокойно, но с нескрываемым интересом.
— Смотри, брат! — воскликнула она. — Вот и мессир Корбьер.
В этот момент в зал вошел Иво. А следом за ним уныло плелся Турстан Фаулер. Со вчерашнего дня он успел протрезветь, хотя взгляд еще оставался мутным. Здоровенный сокольничий весь съежился, как будто желая стать незаметным. Он, несомненно, страшился своего разгневанного господина, но, судя по всему, настроился терпеливо сносить брань и попреки, лишь бы гроза поскорее миновала.
«А он-то зачем здесь? — удивился Кадфаэль. — На пристани его не было, и, судя по тому, в каком состоянии нашли этого бедолагу, он вряд ли сумеет что-нибудь толком вспомнить о вчерашнем вечере. Однако ему, похоже, есть что сказать, иначе Корбьер не привел бы его сюда. Он ведь вчера грозил, что для вразумления посадит этого малого на весь день под замок».
— А это шериф? — шепотом спросила Эмма.
Жильбер Прескот вошел в зал в сопровождении двух законников, с которыми советовался насчет соответствия своих решений обычаям, хартиям и жалованным грамотам. Сегодняшнее разбирательство еще не было судом, но от единоличного решения шерифа зависело, будут ли возмутители спокойствия освобождены до суда под залог и отданы на поруки своим отцам или же им придется дожидаться решения своей участи в темнице. Шериф — высокий худощавый мужчина с коротко подстриженной черной бородкой — держался прямо и энергично, и один лишь взгляд его проницательных глаз мог усмирить любого буяна.
Без лишних церемоний шериф занял свое место, и сержант вручил ему перечень имен взятых под стражу юнцов. Увидев, как он велик, Прескот поднял брови, что не сулило ничего доброго.
— Стало быть, именно эти лоботрясы учинили вчера беспорядок? — промолвил шериф, разворачивая свиток и хмуро разглядывая его. — Ну что ж, мы этим займемся, но прежде надо рассмотреть более серьезное дело, касающееся смерти почтенного мастера Томаса из Бристоля. В котором часу его в последний раз видели живым?
По словам работников купца, он ушел из своей палатки на ярмарочной площади более часа спустя после того, как прозвонил колокол к повечерию. Тогда-то его и видели в последний раз. Старший подручный покойного, Роджер Дод, находится здесь и готов свидетельствовать, что его хозяин ушел никак не ранее, а скорее малость позже четверти десятого вечера. То же может подтвердить и другой работник, стороживший товары.
— Значит, он ушел уже довольно поздно, — промолвил шериф, размышляя вслух. — К тому времени драка уже закончилась и в предместье, как и на ярмарочной площади, было спокойно. Хью, вели-ка привести сюда всех тех, кто к тому времени уже был взят под стражу. Какова бы ни была их вина — а они нанесли изрядный урон гостям ярмарки — к этому убийству они не причастны.
Хью склонился к плечу шерифа и провел рукой по списку.
— Свалка была нешуточная, — промолвил он, — но мы быстро управились со смутьянами. Они даже не успели пройтись по предместью. Вот этого малого схватили последним, около десяти часов или немного позднее. Но он был мертвецки пьян, да и взяли его в трактире, где он, по свидетельству трактирщицы, просидел к тому времени не менее часа. Она достойная женщина, и на ее слова можно положиться, к тому же она была рада, когда ее наконец избавили от хмельного гостя. Так что он не может быть замешан в убийстве. Вот этого взяли на мосту чуть попозже. Он сам признался, что участвовал в беспорядках, но мы отпустили его домой. Он ведь хромой, почитай калека, да и нашлись свидетели, которые могут показать, где он был и что делал после девяти часов. Разумеется, он ответит за участие в бесчинствах, но, думаю, от всяких других подозрений его следует избавить.
— Выходит, что под подозрением остается только один, — промолвил Прескот, поднимая глаза на Берингара.
— Выходит так, — отвечал Хью, но больше ничего не добавил.
— Ну что ж. Пусть сюда войдут все остальные, а он пока подождет. Эти два вопроса мы будем рассматривать по отдельности и сперва займемся менее серьезным.
Стражники ввели в зал шеренгу понурых, оробевших юнцов, которые выстроились на отгороженном веревкой пространстве. Растрепанные, помятые, все в синяках и ссадинах, они, возможно, успели пожалеть о своем безрассудстве, но сердитый блеск в глазах выдавал не остывшую еще обиду. У некоторых были разорваны плащи, у одного или двух красовались фонари под глазами, у кого нос был расквашен, у кого на макушке вздулась здоровенная шишка, а уж во что превратились их щегольские наряды после ночи, проведенной на каменном и не слишком-то тщательно выметенном полу подземелья замка, и говорить не стоило. Ясно было, что домашним достанет хлопот с чисткой и починкой одежды. Кого-то из них будет пилить матушка, кого-то — молодая жена, но в том, что упреков хватит на всех, сомневаться не приходилось. Нарушители спокойствия выстроились в ряд и, стиснув зубы, терпеливо ждали, чем закончится разбирательство.
Прескот был въедлив и дотошен, несмотря на то, что в первую очередь его, несомненно, заботило более серьезное преступление, а не это глупое сумасбродство, ущерб от которого оказался, в конечном итоге, не так уж страшен. Он опросил каждого из обвиняемых, выслушал их объяснения и разобрался с ними быстро и разумно. Большинство юношей, не запираясь, признали, что принимали участие в беспорядках, но утверждали при этом, что намерения у них были исключительно мирные, а завязавшаяся позднее драка произошла не по их вине. Несколько человек заявили, что находились на пристани вместе с Филипом Корвизером и подтвердили, что погром начался именно из-за того, что он подвергся нападению. Правда, была пара умников, пытавшихся от всего отвертеться. Они клялись, что в тот вечер даже не переходили на монастырский берег Северна, но сыскались доброхоты, которые вывели их на чистую воду.
После расспросов вперед выступили отцы провинившихся. Они были настроены не столько заступаться за своих чад, сколько задать им жару за самоуправство. Достойные горожане внесли за сыновей залог и поручились, что те предстанут перед судом, когда это потребуется. Хромого паренька слегка пожурили и отпустили, не присудив даже штрафа. Зато тех двоих, что отрицали свою причастность к случившемуся, вернули в темницу, дабы, потомившись там денек-другой, они поразмыслили о том, стоит ли пытаться обманывать служителей закона.
— Итак, — промолвил Прескот, потирая руки, — с этими шалопаями покончено. Пусть отправляются восвояси. Останутся те, кто будет свидетельствовать по делу мастера Томаса из Бристоля. И введите Филипа Корвизера.
Юнцы покинули зал. Проштрафившихся подгоняли родные, довольные тем, что их чада легко отделались, но при этом основательно рассерженные их сумасбродством. Дома всех их ждала изрядная трепка. Уж конечно, отцы не поскупятся на брань, а матери на слезы и сетования. Им придется сполна ответить за беспокойство, пережитое близкими по их милости. Эмма проводила сочувственным взглядом последнего из уходивших, дюжего парня, которого, визгливо осыпая упреками, тянула не доходившая ему до плеча мамаша. Пожалуй, бедолаге уже не требовалось другого наказания — физиономия его выражала горечь и раскаяние.
Затем Эмма повернулась туда, где только что стояли молодые люди, и увидела, что место своих товарищей занял Филип Корвизер. Обеими руками юноша судорожно вцепился в веревку, ограждавшую место для обвиняемых. Держался он напряженно-прямо, высоко подняв голову, но в остальном выглядел крайне измученным и, кажется, едва стоял на ногах. Кадфаэль догадался, что мертвенная бледность парнишки следствие тяжелого похмелья: перебрал накануне дешевого вина, вот теперь с непривычки и мается. Эмма же наверняка решила, что это результат страшного удара, усугубленный душевными муками. Она сама побледнела и смотрела на паренька с искренней жалостью, хоть он и был ей чужим. Но ведь она видела, как он упал под ударом дядюшкиной дубинки, и помнила, как боялась, что этот удар окажется смертельным.
Как Филип ни хорохорился, он представлял собой плачевное зрелище. За ухом его запеклась кровь, а лучшая одежда была измята, порвана и вдобавок перепачкана рвотой. Парнишка пытался держаться молодцом, но это давалось ему нелегко. Когда он вдруг увидел отца, терпеливо дожидавшегося среди собравшихся в зале, щеки его побагровели. Больше он в сторону отца не смотрел и не отводил взгляда карих глаз от шерифа.
Услышав свое имя, Филип откликнулся громче, чем следовало, видимо, от нервного напряжения. Он признал, что накануне перепил, а потому смутно помнит даже обстоятельства своего задержания, но пообещал правдиво и без утайки ответить на все обвинения.
Нашлось несколько свидетелей, подтвердивших, что именно Филип являлся вожаком и заводилой столь постыдно закончившегося предприятия. Он возглавлял группу юнцов, пересекавших мост, он подал знак, по которому компания разделилась, и, тогда как часть его сотоварищей двинулась вдоль предместья, сам он с оставшимися приятелями спустился к пристани и затеял ссору с купцами, разгружавшими товары. До этого момента все свидетельства совпадали, но относительно дальнейших событий существенно рознились. Кое-кто утверждал, что юнцы сразу же принялись кидать товары в реку и в гуще схватки находился Филип. Двое пострадавших купцов, кипя от негодования, божились, что именно он напал на мастера Томаса и заварил всю эту бучу. Поскольку все имели право высказаться, Хью Берингар придержал выступление своих свидетелей напоследок.
— Милорд, — заявил он после того, как торговцы закончили свои обличения, — здесь присутствует племянница покойного мастера Томаса, а также два человека, которые вмешались в ссору, а впоследствии еще и помогли спасти многое из того, что было сброшено в реку. Это благородный Иво Корбьер из манора Стэнтон Коббольд и брат Кадфаэль, помогавший в тот день одному валлийскому купцу, не знающему английского языка. Все случилось у них на глазах, и лучше обстоятельств дела не знает никто. Желаете ли выслушать мистрисс Вернольд?
До этого момента Филип и не замечал, что девушка находится в зале, и, лишь услышав ее имя, растерянно оглянулся. Когда Эмма смущенно поднялась, чтобы предстать перед шерифом, лицо юноши залилось краской от шеи до корней волос. Он поспешно отвел от нее глаза, желая, как подумал Кадфаэль, чтобы земля разверзлась и поглотила его. То, что ему пришлось предстать в столь неприглядном виде перед множеством сограждан, парнишка еще мог снести, но опозориться на глазах у такой красавицы было свыше его сил. Он едва не сгорел от стыда. Присутствие Эммы смутило его больше, чем вид удрученного до крайности отца, и юноша вконец пал духом. Бросив на него сострадательный взгляд, Эмма отвела глаза и посмотрела на шерифа, который ответил ей участливым взором.
— Была ли необходимость приводить в замок мистрисс Вернольд, у которой такое горе? — спросил он. — Вы могли бы не приходить сюда, — обратился он к девушке. — Думаю, нам хватило бы свидетельства лорда Корбьера и этого доброго брата.
— Я сама вызвалась прийти сюда, — заявила Эмма негромко, но твердо. — Заверяю вас, никто меня не заставлял. Таково было мое собственное решение.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30


 Макальюсо Памела - Согрей меня