от А до П

от П до Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Тебе нужно снять мокрые ботинки, — посоветовала она. — У костра они высохнут быстрее.
Адам достал крест из сумки.
— У тебя была возможность, — сказал он. — Почему ты ею не воспользовалась?
Энджел опустила в кофейник тряпочку и отжала ее.
— Похоже на то, что я только и делаю, что привожу тебя в порядок, — произнесла она, вытирая кровь и засохшую грязь с раны на его лбу.
Адам отвел ее руку. Он посмотрел на нее, и она увидела, что его глаза потемнели и стали почти черными. Его голос прозвучал очень спокойно:
— Ты могла оставить меня здесь.
Энджел посмотрела на него и ответила, глядя ему в глаза:
— Нет, не могла. — Она положила тряпочку на колени. — Не знаю. Может быть… может быть, в том кресте заключено что-то особенное. — Она подняла на него глаза. — Я собиралась забрать его себе. Я все заранее спланировала. А потом ты упал, и… ты мог бы погибнуть, но не погиб. Я хотела украсть крест, но не смогла. — Энджел пожала плечами. — Я не знаю, в чем тут дело.
Адам протянул руку и нежно положил на свою ладонь прядь ее мокрых от дождя волос.
В этом жесте не было ничего странного, ничего необычного. Изменения, которые произошли в их отношениях за последний час, были едва уловимы, но они были очевидны, и их невозможно было не замечать. Но они не могли повернуть назад, никто из них не мог сдать свои позиции: слишком много поступков совершено, слишком много слов сказано.
Адам смотрел на нее, его лицо было в грязи, волосы были темными от дождя, и это лицо заключало в себе все, что она когда-либо хотела, в чем она когда-либо нуждалась, чем она дорожила в своей жизни. Она видела, как в его глазах надежда боролась с желанием, доверие сражалось с подозрением, и она это понимала, потому что в ее душе происходила та же самая борьба. Она хотела так много — и ожидала так мало. И новизна того, что они открывали друг в друге, по-прежнему не позволяла забыть об осторожности.
Затем Адам опустил руку и вздохнул.
— Ах, Энджел, — проговорил он тихо. — Я не знаю, что с тобой делать.
Вот она, истина, и Энджел не могла больше обходить этот вопрос.
— Это все из-за нее, правда ведь? Из-за моей матери?
Ты влюблен в нее.
Его глаза распахнулись от удивления. Но где-то в их глубине скрывалось что-то еще — тень вины?
Но именно это Энджел меньше всего хотела там увидеть.
Боль сдавила ей горло, и она отвернулась.
— Подай мне кофе, — сказала она бесцветным голосом. — Я сварю, пока мы будем пережидать дождь.
— Энджел, я тебе все объясню, — произнес он.
— Нет. — У нее был слегка пронзительный голос из-за огненных иголок, которые царапали ее нервы. И она приложила все усилия, чтобы голос ее звучал спокойно. Но она ответила ему слишком торопливо и немного напряженно.
Она боялась, что если перестанет говорить, она разрыдается. А этого она не хотела.
— Нет, все нормально, я понимаю. Я с самого начала это знала. То, как ты о ней говоришь, какое у тебя становится лицо, когда ты о ней говоришь… Я знаю, я знала это всегда. Не важно. Так лучше. Она не захочет, чтобы я была рядом. Ты тоже не захочешь этого, я понимаю. Подай мне кофе.
Адам пребывал в растерянности. Энджел не могла смотреть на него. Она боялась увидеть в его глазах это неодолимое в своей неизбежности признание горькой истины, то единственное, с чем она никогда не сможет справиться, единственное, что они никогда не смогут преодолеть. Энджел обрадовалась, что Адам отвернулся, когда достал кофе из своей сумки. Потому что, если бы он заговорил с ней, если бы он посмотрел на нее еще одну минуту, она потеряла бы самообладание, и вся боль и унижение выплеснулись бы из нее вместе со слезами. И это был бы самый мерзкий, самый ужасный, самый беспомощный поступок, какой только она могла совершить, и он опозорит ее и вызовет у Адама только брезгливую жалость к ней. Она не выдержит, если он станет ее жалеть.
И в этот момент его плечи выпрямились, и он тихо произнес:
— Нет.
Он повернулся к ней, а Энджел старалась избегать его взгляда. Но он взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Она сжала губы, чтобы сдержать слезы, и отбросила его руку.
Тогда он уверенно взял в ладони ее лицо и пристально посмотрел на нее. И его глаза потемнели от переполнявших его чувств, которых она не понимала.
— Послушай меня, — заговорил он, и его голос был серьезен. — Когда-то очень давно я думал, что влюблен в Консуэло. Она никогда не испытывала ко мне никаких чувств.
Никогда. И спустя годы я начал понимать, что то, что я испытывал к ней, было не любовью, а дружбой.
— Не надо, — хрипло прошептала Энджел с мольбой в голосе. — Не лги мне.
— А потом я встретил тебя, — продолжал он горячо, — и я увидел… — он вздохнул, как будто удивляясь этому, — все, что, как мне казалось, я любил в Консуэло, просто бледная тень по сравнению с тем, что есть в тебе. Твоя сила духа, твое мужество, твоя манера ходить и держать голову, то, как сверкают твои глаза, когда кто-то выступает против тебя, то, как ты разговариваешь, даже как ты дышишь. Черт возьми, я люблю в тебе все!
Она жадно впитывала его слова, как умирающее от жары растение пустыни жадно пьет дождевую воду. Она так нуждалась в этих словах, что вдруг заныли ее кожа, мышцы, даже ее мозг. Она отчаянно хотела поверить ему. Но она боялась.
Она снова попыталась отвернуться, но он по-прежнему твердо держал ее лицо. Его голос теперь был хриплым. И его глаза искали ее глаза: испытующие, но нежные, сомневающиеся, неуверенные. Как будто он хотел, чтобы она поняла его слова и запомнила навечно.
— Я скажу тебе, что я еще люблю, — продолжил он. — То, как ты борешься. Твое упорство. То, как ты вбиваешь себе что-либо в голову и не отказываешься от этой мысли, даже если она мне не нравится — даже если она означает, что ты будешь лгать, мошенничать и воровать, — мне все равно, потому что это ты, и это только часть того, что я в тебе люблю. Ты можешь понять это?
Она медленно покачала головой, по ее щеки порозовели, и у нее защипало глаза от слез, только теперь это были слезы радости, удивления, восторга. Он говорил то, что испытывал на самом деле, она читала это в его взгляде, ощущала в его прикосновении. Он вовсе не ненавидел ее. Он ее любил.
— Я никогда не понимала тебя, — призналась она тихо.
И тогда он поцеловал ее, и дождь исчез, а с ним исчезли обиды, сомнения и боль последних дней, и тепло от костра побледнело по сравнению с жаром, который взорвался внутри ее. Радость, чистая и неподдельная, желание, которое обострилось до заставляющего испытывать мучения острия булавки и затем распустилось, как пышные лепестки на фоне ясного голубого неба, которое было больше, чем жизнь, скорее жизнеутверждающее, чем требующее чего-то… Это было прикосновение Адама, его вкус, слияние с ней в единое целое…
Их страсть закручивалась в спираль. Словно во сне, они, обессилев, опустились на землю. Его руки оставляли жаркие дорожки под ее промокшей одеждой. Она жадно, инстинктивно искала его мускулы и гладила его кожу, когда отбрасывала мешавшую ткань его одежды, отделявшую ее от него.
Их слияние было поспешным и страстным, но очень естественным — как возвращение домой, как воссоединение двух душ, которые были на время разлучены, как возвращение того, что было отнято, как удовлетворение такой всепоглощающей потребности, что в их исполнении она была безмерной. Ее сила была как ветер, пронесшийся по пустыне, сметающий все на своем пути и меняющий облик земли; как остров, поднимающийся из океана во взрывах вулканического огня и пепла; как потоки воды, которые вымывают целые горные склоны и изменяют облик земли. Они стали одним целым, и сила их единства была как огонь и ветер; она стерла прошлое, и они смогли возродиться из пепла.
А потом они лежали, крепко сжимая друг друга в объятиях, время от времени ласково поглаживая друг друга или целуя пальцы друг друга, но большей частью просто обнимаясь и слушая смещавшееся дыхание и биение их сердец. «Я не одинока, — думала Энджел. — Теперь, что бы ни случилось, я никогда не буду одинокой». И самым странным было то, что она знала это с самого начала. Адам был ее второй половинкой — хорошим там, где она была плохой, спокойным там, где она была импульсивной, сильным там, где она была слабой. И они были нужны друг другу, как солнцу нужен дождь или как ночи нужен день. Это было так просто. Так ясно и так прекрасно.
Прошло много минут, и она прошептала:
— Знаешь, я по-прежнему думаю, что ты сумасшедший.
Она почувствовала, как он улыбнулся:
— Я знаю.
Она чуть-чуть подняла голову и серьезно посмотрела на него:
— Но я считаю также, что ты прав. И думаю… именно поэтому я тебя люблю.
Он погладил ее волосы.
— Энджел, — произнес он спокойно. — Наверное, ты догадываешься, что я сделаю для тебя все, что угодно. Только попроси меня, и я это сделаю. Я так боюсь снова потерять тебя. Но мне необходимо знать, чего ты хочешь.
Она не долго думала над ответом.
— Я хочу избавиться от этого креста. Ты прав — он нам не нужен. И я давно бы согласилась с тобой, если бы ты не рассердил меня. А потом я хочу поехать на твое ранчо. И я хочу, чтобы ты на мне женился, как честный мужчина женится на честной женщине. Это то, чего я всегда хотела. С самого начала только этого я и хотела.
Она почувствовала, как он глубоко вздохнул, твердой рукой повернул ее к себе и поцеловал.
— Я тоже, — признался он тихо. — Я тоже всегда этого хотел. — Он вопросительно посмотрел на нее:
— А твоя мать? Ты с ней увидишься? Ты хочешь встретиться с ней?
На этот раз Энджел помедлила с ответом. Впервые она честно попыталась ответить на этот вопрос, но сломать барьер, который так долго ограждал самые уязвимые стороны ее души, было нелегко.
— Я… хочу с ней встретиться, — сказала она. — Думаю, я хотела этого с того самого дня, когда ты рассказал мне о ней. Я просто… — Она нерешительно взглянула на него и заставила себя продолжить:
— А вдруг я ей не понравлюсь?
Она не знает меня так, как ты. И может быть, она, так же как и я, на протяжении многих лет мысленно рисовала себе чудесные картины того, какая я, как я всю жизнь создавала себе ее мысленный образ. Может быть, она будет разочарована?
Адам нежно улыбнулся в ответ, посмотрел на нее с обожанием и взял ее за подбородок.
— Я знаю, мне трудно заставить тебя поверить, но ты увидишь это сама. Она уже знает тебя, Энджел, — знает лучше, чем я. Лучше даже, чем ты сама себя знаешь. Потому что двадцать лет назад она была тобой. Ты ей понравишься, милая. — Он наклонился и нежно поцеловал ее в лоб. — Я могу тебе это гарантировать.
Энджел опустила глаза.
— Я наделала много ошибок и совершала дурные поступки.
— Точно также, как и она, — спокойно ответил Адам. — Думаю, никто в мире не знает об этом так же хорошо, как Консуэло Гомес. И именно поэтому вы нужны друг другу.
Энджел через силу улыбнулась:
— Надеюсь, ты прав.
* * *
1871 год
За три года Драй-Уэллз не слишком изменился, но Консуэло этого и не ждала. Такие города не меняются, так же как и такие женщины, как она.
Последние три года были для нее тяжелыми. Она отчаянно старалась найти работу, но ей предлагали только работу известного рода. И поэтому у нее никогда не было достаточно денег, чтобы купить что-то, кроме еды.
Ее ребенок пропал.
Ее маленькая Энджел с нежной кожей, волосами цвета воронова крыла и глубокими, живыми синими глазами, глазами Кэмпа Мередита, умерла или ее куда-то отправили — никто не знал. Она возвратилась за ней, как и обещала. И не имело значения то, что у нее не было денег. Не имели значения ни ее гордость, ни ее независимость. Она собиралась отвезти ее к Кэмпу и заставить его признать ее. Она бы умоляла его, если бы это понадобилось, и угрожала — если бы пришлось, но ее ребенок был бы с ней. Она бы заботилась о нем.
Более чем за год до ее приезда в миссии случился пожар.
И никого там не осталось. Несколько детей, выживших при пожаре, были распределены в приюты других городов, монахини разъехались кто куда. Внутренний голос говорил Консуэло, что ее дочь жива. Если бы она погибла, она бы это почувствовала, как чувствуют удар ножа. Но для Консуэло она была потеряна. И Консуэло могла только надеяться, что, где бы ни находилась ее Энджел, она была счастлива. Она надеялась, что о ней хорошо заботятся, что ее любят…
Ее как магнитом тянуло в Драй-Уэллз. Возможно, потому, что ей больше некуда было идти, а может, у нее были более серьезные причины для этого. Она не знала, жил ли все еще здесь Кэмп Мередит, приехала ли к нему жена и помнит ли он Консуэло или давно забыл. Но она должна была туда вернуться.
Она нашла его в таверне. Там ничто не изменилось: древесные опилки на полу, грязные столы, исцарапанная барная стойка. И какой-то человек, наклонившийся над стойкой, со стаканом в руке. В его роскошной рыжей гриве появился всего один или два седых волоска, его борода стала гуще, а кожа — темнее. Но он был такой же высокий, такой же широкоплечий и мощный. И когда она посмотрела на него, ее сердце остановилось, а затем заболело от тоски по нему.
Она не проронила ни слова. Он медленно повернулся и увидел ее, и чувство, которое нарастало между ними, было как нечто физическое, осязаемое, слышимое уху и горячее на ощупь. Казалось, оно высосало весь воздух из комнаты и все движение из окружающего мира. Они застыли в напряженных позах, разделенные расстоянием в восемь футов, но сплетенные вместе душой и телом.
А потом он направился к ней. Он схватил ее в объятия и сжал с такой силой и так неистово, что у нее могли на коже остаться синяки. Но Консуэло не думала об этом. Она обнимала его так же горячо и сильно. И только одну отчаянную молитву удалось ей произнести про себя: «Не позволяй мне это делать, не дай мне опять пропасть из-за этого мужчины…»
Но эта молитва была бесполезна. Она уже пропала.
Он чуть отстранил ее от себя, держа в ладонях ее лицо, и внимательно смотрел ей в глаза. А затем его взгляд упал на шрам, который пересекал ее щеку. И Консуэло увидела его глаза, потемневшие от боли, и это принесло ей некоторое удовлетворение.
Кончиком пальца он осторожно провел по шраму, этим жестом наказывая себя, а потом опустил руку.
— Конни, — произнес он хрипло. — Ты вернулась, Конни. — Его взгляд был страстным и неверящим, как будто он боялся поверить в то, что увидел. — Я скучал по тебе, моя девочка. Я думал… я думал, ты никогда не простишь меня.
— Я не могу простить тебя, Кэмп, — тихо ответила она. — Но и без тебя…я тоже не могу.
Он обнял ее за плечи:
— Теперь ты вернулась, а все остальное не важно.
В этот момент она хотела рассказать ему об их ребенке, больше всего на свете она хотела сделать это. Кэмп, такой сильный, такой могущественный, мог все исправить.
Ему будет нужна его дочь, он найдет ее…
Но Кэмп торопливо заговорил:
— Так много всего произошло за это время. Моя жена… моя жена умерла, Конни. Но моя малышка, она сейчас здесь, живет на ранчо. Она прелестная девочка, Конни. — Он гордо расправил плечи, и глаза его вспыхнули светом, которого она до этого никогда не видела.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37


 Семенов Юлиан Семенович - Процесс-38